Reise

Ваш милый лик воображенье Не утомляется чертить. Вам нравиться и вас любить - Вот сердца вечное стремленье. Поль Верлен

       — Мари, ты согласна стать моей женой? — Фридрих сильно краснел. Он понимал насколько нелепо выглядит в этой ситуации, предлагая своей любимой руку и сердце в собственной постели. Юноша взглянул на неё и испугался самого себя — из прекрасных девичьих глаз текли крупные слёзы, а молодое и упругое тело дрожало. — Мари с тобой всё в порядке? — он инстинктивно отпустил девушку и слез с неё, стараясь успокоить и себя, и её.        — Херр Лихтенвальд... — когда горничная пришла в себя, её голос был тихим и сильно дёргался. Белокурые локоны спадали на пунцовые щёки, глаза были полны недоумения и страха. Немного успокоившись, она села на край кровати рядом с молодым человеком и обняла его своими тонкими тёплыми руками, навевая на него воспоминания детства. Только он уже не маленький мальчик, он — взрослый человек, который хочет жениться на ней несмотря ни на что. — Херр Лихтенвальд, поймите, — разговор давался Мари трудно и это насторожило Фридриха. Что-то было не так. —Поймите, — девушка набралась сил, и последняя фраза сорвалась с её уст болезненной пощёчиной: — Вы ещё сами не знаете, чего желаете.       Юноша молчал. Слова девушки окатили его холодной волной. Неужели, она считает его до сих пор ребёнком, незнающим что выбрать из сладкого: штрудель или французское пирожное. Неужели, все его мечты сейчас рухнут? После стольких лет жизни бок о бок. И вдруг на душе полегчало. Всё было как никогда просто. Нужно было только сказать всё как есть, ведь Мари устала и плохо понимает от этого всю суть происходящего.        —Это не так, Мари. Я знаю, чего хочу, — молодой фрайхерр улыбнулся и, аккуратно вложив девичьи ладони в свои, мягко добавил: — Я хочу быть вместе с тобой, завести детей и работать в правительстве на должности главы какого-нибудь небольшого города. —юноша посмотрел на свою возлюбленную, но взгляд её был всё таким же, но, если очень сильно приглядеться, в нём можно было заметить огонёк удивления и даже заинтересованности. Увидев нотку желаемого, он оживился. Значит не всё ещё потеряно! Голос Фридриха стал громче и твёрже, словно у пастора перед Рождеством: — Мари, я говорю серьёзно. Я люблю тебя очень давно. Пожалуйста, не отвергай мои чувства! Прошу, не заставляй меня ждать двадцать девятого февраля*!        —Херр Лихтенвальд… — Мари убрала свои руки от него и уже встала, чтобы выскользнуть обычной тенью из комнаты, но молодой человек не смог отпустить её. С силой он повалил на мягкую перину и крепко схватил за запястья, надёжно закрепляя подле себя. Дыхание окончательно сбилось. Лицо заливал багрянец. Он не мог остановиться и более терпеть.        —Мари, я увлечён тобой. Я больше не могу ждать. Просто ответь «да», хорошо? — руки крепче сжали хрупкие запястья. — Мари! Я всегда буду любить тебя! Я люблю тебя! Я хочу быть с тобой! Я знаю имя этому чувству! Это любовь! Та самая, понимаешь? — речь стала слишком быстрой и начала сбиваться. Глаза горели фанатичным огнём желания. — Мари! Понимаешь? Та самая! Ты — тоже та самая! — голос задрожал — Пожалуйста… Пожалуйста, будь со мной… — и вновь окреп: — Ты не будешь ни в чём нуждаться! Ты станешь частью нашей семьи! Ты больше никогда не будешь работать! Что скажешь, Мари? — Фридрих мягко улыбнулся и, взглянув на девушку, обомлел от страха.       В лунном свете белоснежная кожа приобрела мертвецки синий оттенок. Золотые волосы были растрёпаны и отливали серебром, словно седина. Губы были расположены тонкой линией и не дрожали, выражая спокойствие. Голубые глаза холодно смотрели на него, пробирая до костей февральским морозом. Юноша внимательно вглядывался в них. Теперь они влекли его ещё больше. «Если всматриваться в бездну — бездна начнёт всматриваться в тебя».        —Херр Лихтенвальд, отпустите меня или я закричу. — девушка говорила спокойно, но твёрдо, чётко выделяя каждую букву. В её голосе больше не было ни ненависти, ни страха. Абсолютные холодность и бесчувствие. Это была не его Мари. Повинуясь голосу, Фридрих выпустил тонкие запястья и встал с постели, оглядываясь на неё. Горничная встала с кровати, поправила волосы и одежду и, подойдя к юноше, встала напротив него, вглядываясь в большие голубые глаза: — Благодарю.       Мари улыбалась. Её улыбка снова была такой же, как и в далёком детстве. Но теперь она не подходила к нему с протянутыми руками, чтобы погладить пушистые волосы. Она уходила. Уходила, пятясь к двери, не переставая улыбаться. На сердце становилось жутко. Он сам всё испортил, сам всё потерял. Он сам признался в чувствах, прекрасно осознавая, что лучше было молчать. Молчать. Молчать до конца жизни, чтобы только быть рядом с любимым ему человеком. Сердце больно сжалось. Что-то оборывалось сейчас внутри. Фридрих стиснул зубы от ненависти к себе. Всё, что оставалось — молиться.       — Мари...— голос юноши стал как обычно робким и тихим. Пыл угас, возвращая его прежнего. Такого же неудачника, как и всегда. Девушка встрепенулась, находясь у самой двери. Наверное, она тоже почувствовала это и медленно подошла. Она уже знала, что он всхлипнет и попросит её вернуться, поэтому не желала унижать и без того его ущемлённое мужское достоинство. «У меня и достоинства-то уже нет после такого.»— мысленно сказал молодой человек и посмотрел на неё. Безусловно, он потерял самую настоящую Елену.       —Херр Лихтенвальд, — Мари взяла его ладонь и погладила её. На девичьих губах сохранялась всё та же улыбка. — Поймите меня правильно, Вы ещё не в силах осознавать разницу между любовью и желанием. Я не хочу Вас никак этим оскорбить, — поспешно добавила девушка и продолжила: —Хоть эти чувства и похожи, они совершенно разные. И когда люди путают их, они становятся очень несчастными.       —Но, Мари, я знаю, что я люблю тебя! — Фридрих не выдержал. Он просто не мог понять, о чём говорит Мари. — Любовь, желание взять в жёны... Разве это не одно и тоже?!       —Херр Лихтенвальд, — Мари тяжело вздохнула и, отпустив его ладони, слегка обняла. По телу разнеслось её ласковое тепло. Юноша искренне теперь хотел, чтобы этот миг никогда не заканчивался. Но, словно чувствуя это желание, девушка разорвала свои сладкие и столь желанные объятие, улыбнувшись, внимательно посмотрела в его голубые глаза, что-то усердно выискивая в них. Молодой человек не знал, зачем ей это. Глаза как глаза. Два голубых здоровых глаза. Ничего примечательного. И вдруг горничная отошла от него. Снова. Но взгляд её был таким же добрым и искренним. —Херр Лихтенвальд, я говорю не о желание взять в жёны.       —Тогда о каком же, Мари? — Фридрих недоумённо уставился на неё, совсем уже не понимая о чём говорит девушка, подобная христианскому ангелу.       —Херр Лихтенвальд, я говорю Вам о желании тела. — голос девушки дрогнул, и щёки обоих залились утренним заревом. Набрав в лёгкие воздуха, а в сердце — смелости, Мари спокойно продолжила: —Херр Лихтенвальд, существует два вида любви. Плотская и духовная. Плоткая любовь — это страсть, животное желание, как в книгах фрау Керстин. Духовная же любовь не зависит от этого. Эта любовь не остывает со временем, она связывает две души на всю жизнь, как земную, так и загробную. Ничто не способно её разрушить, ибо благославленна самим Богом. — слова её поражали своей искренностью и одухотворённостью. Ещё никогда в жизни Фридрих не слышал такой интонации, подобной пению ангелов, ни от Мари, ни от кого-либо другого. Звучание её завораживало, несло нечто высокоморальное и божественно-прекрасное. Выдержав долгую паузу, Мари по-овечьи кротко спросила: — Херр Лихтенвальд, Вы уверенны в том, что любите меня?       —Да, Мари! — пылко ответил юноша и прижался к тёплому девичьему Мари. Горничная лишь слегка дёрнулась, но быстро обмякла и подняла свои прекрасные глаза цвета небесной лазури. Их взгляды встретились.       —Хорошо, херр Лихтенвальд, я принимаю ваши чувства, — голос девушки снова стал робким и тихим, но сама она мягко освободилась от объятий молодого человека и, вглядываясь в самую душу, словно видя его изнутри как сквозь стекло, тихо прошептала: — Тогда, выживите.       Выживите... Выживите... Она всё поняла. Поняла, почему он больше не мог ждать. Слишком хорошо знала это проклятое слово и теперь точно знала, что чувствует юный фрайхерр. Возможно, она просто не хотела сделать ему больно. Юноша стиснул зубы. Все те чувства, которые терзали его так давно. Все жуткие головные боли сейчас стекали по его светлым щекам горячими ручьями, сливаясь в одну большую солёную реку. Вдруг мягкие белоснежные пальцы смахнули их. Улыбка.       —Херр Лихтенвальд...Пускай моя любовь станет для Вас паучьей нитью, по которой Вы подниметесь вверх. Пускай моя любовь станет для Вас клубком, с помощью которого Вы вернётесь домой. — дыхание Мари стало громким, сердце билось чаще. — Я буду ждать Вас, херр Лихтенвальд. Если Вы вернётесь, я стану женой. — девушка улыбнулась: — Вы согласны?       —Да, Мари, я согласен на всё ради тебя, — Фридрих улыбнулся в ответ и поцеловал девушку в щёку, та не дёрнулась, а лишь кивнула и вышла из комнаты, оставляя его в одиночестве. Юноша подошёл к окну и внимательно посмотрел на тихую улицу. На часах было уже около трёх ночи. Он тихо открыл створки и вдохнул полной грудью ночной воздух. Он любил этот запах. Запах лёгкой влажности, прохлады и неизвестный аромат, чем-то напоминающий гарь; он всегда приятно обжигал горло. Снаружи было тихо. Лишь изредка слышались где-то вдалеке цокот лошадиных копыт и возгласы кучеров. Последние люди прошлого дня уже давно дома, а первые выйдут лишь через час или даже два. Этот промежуток времени между людьми всегда прекрасен. В такие моменты всегда ощущается, что ты совершенно последний на этой бренной земле, и никого больше нет и не будет. В голову всегда заходят странные мысли о своё существование и поступках. Ночь — время бессмысленных вопросов и вечных размышлений. Если ты встал в это время и подошёл к окну, то Ойле-Лукойле уже не сможет показать тебе сон в эту ночь. Мысли и твои внутренние демоны обязательно погладят тебя.       Молодой человек вздохнул. Здесь, в этом милом спокойном районе ему ни что и никто не угрожал. Жизнь в обществе среднего и зажиточного классов всегда тихо и мирно. Люди не задумываются о завтрашнем дне и о том, как выжить. Кайзер и правительство заботится о них. Но те, кто гораздо беднее и вынужден залезать в долговую кабалу лишён этого. Бедные и несчастные люди никому не нужны. Интересно... Если он станет таким же, будет ли кому-нибудь он нужен кроме родителей? Почему-то на ум пришёл вдруг образ старого дедушки Вильгельма, когда тот уже был не в силах ухаживать за собой и всё время лежал в постели. Тот год был таким долгим для всех. Доктор лишь разводил руками и говорил, что всё будет хорошо. Но все, даже маленький мальчик, понимали, что внезапно налетевшая болезнь уже никогда не пройдёт и непременно заберёт свою жертву, как коршун цыплёнка. В последние дни отец не подходил даже к его кровати, а лишь чему-то улыбался и смеялся, и лишь когда дедушка умирал, лишь тогда он встал рядом с ним. Глаза отца тогда были холодны и бесчувственны. Словно... Словно ему было абсолютно плевать на собственного родителя. Голос его выражал лишь презрение. Слёзы. Много слёз пролили все родственники на похоронах. В нос ударил запах лилий. Его Фридрих не забудет никогда. Тогда он впитался в волосы вместе с запахом ладана. Из детского любопытства мальчик заглянул тогда в гроб и сразу отшатнулся. Лицо дедушки было слабым и беззащитным, как во время сна. В молодости он был сильным и храбрым солдатом, без тени сомнения сражающимся за немецкую землю с французами. Но в старости, когда ему так была нужна защита и любовь, никто, никто не подал ему руки. Фридрих подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Когда он состарится его ждёт такая же судьба? А если он погибнет на войне? Вспомнит ли о нём кто-нибудь, или тело так и останется лежать в мокрой земле? Послышалось чьё-то жуткое дыхание, юноша сглотнул и оглянулся. Ничего.       —Кажется, схожу уже с ума, — прошептал он и лёг в постель. Сейчас он должен хорошо выспаться, чтобы завтра в пункте набора добровольцев доказать, что Германская Империя вырастила не труса, а настоящего солдата, достойного своей великой Родины. Большего для будущего счастье ему не требуется.