Леди Судьба

Первое испытание, чтобы выжить — понять, кем ты являешься.

      Слендер молча протянул Лере руку, чтобы помочь ей встать. Просто жест, чуждый для него, но в этот момент необходимый. Это был первый неприятный, но необходимый момент: то, что казалось невозможным, стало очевидным. Им нужно быть командой.       В этом месте нет живых. Нет прощённых. Здесь человек — не просто слаб, он неприемлем. Аккуратно встав и оглядевшись по сторонам, Лера старалась оценить местность. Ловушки могли быть в каждом шаге, в каждом звуке, в каждом взгляде. Она знала, что Геенна — не просто ад. Это матерь всех кошмаров. И всё же, всё же... — Почему… — пробормотала она, — Почему тогда я видела его? — Слендер не обернулся, но замедлил шаг. — Слишком много мыслей в голове, — ответил он спокойно. Лера нахмурилась и только сейчас заметила, как незаметно плетётся за ним, как собака, лишённая решимости. — Что? — не сразу поняла она. — Мысли. Их слишком много. Не забывай, где мы. Геенна — это не просто место. Это воронка, в которую тянут твои страхи. И демоны... они это чувствуют. Они голодные. И они любят думать за тебя. — Но я не могу… я не контролирую это. Мысли приходят сами по себе, — Слендер остановился. Молча повернулся к ней, будто оценивая. Или прицеливаясь. — Вот так и становятся жертвой, — медленно произнёс он.       Лера бросила взгляд на его белый, безликий череп, и на секунду её охватила злость. Как, чёрт возьми, он это делает? Как он, существо из тьмы, не имеющее ни глаз, ни эмоций, может просто отключить мысли? Да уж. Чувства, эмоции, боль — это ещё ладно. Но мысли? Это уже ближе к безумию.  Она отвернулась, сделала шаг вперёд. Тени вокруг заворочались, будто почувствовали движение. Но она не дрогнула. — Значит, надо учиться, — произнесла она глухо. — Учиться не быть жертвой. — Слендер не ответил. Только шагнул за ней — впервые не впереди, а рядом.       Тёмные сталактиты тянулись с потолка, будто застывшие капли чужой воли. Из них падала чёрная влага — вязкая, тягучая, как засохшая кровь. Воздух был будто испорчен: в нём плыл густой привкус напряжения, выматывающий тело и размывающий мысли. Это место не просто изматывало — оно, словно по чьей-то задумке, вытравливало остатки живого из всего, что осмелилось сюда ступить.       Лера шла, чувствуя, как внимание расползается. С каждым шагом — всё хуже. Тени метались где-то сбоку, но каждый раз, когда она резко оборачивалась — ничего. Ни звука. Ни движения. Только чувство, что её уже окружили. — Угарный газ, — пробормотала она. — Здесь недостаточно кислорода. — Нет. Всё нормально, — отозвался Слендер спокойно. — Пока ты идёшь.       Они пробирались сквозь чёрную, обугленную растительность, будто выжженную изнутри. Ветки цеплялись за ноги, как руки утопающих. Иногда — хватали крепко, будто не хотели отпускать. Лера пару раз оступалась, вырываясь из чёрного мха, который шипел, будто обижался. Они шли. — Кстати, — выдохнула Лера, отдёргивая ногу от особенно липкой лозы, — сделка с Ноной… Кто она вообще такая? Слендер ответил не сразу. Он остановился, сжав вектор и перерубив ветку, которая закрывала проход. — Нона — страж. Одна из тех, кто охраняет Геенну. Помощница Люцифера, если тебе легче от классификации. Любит играть в правила, а ещё больше — в последствия. — И что же она хочет на этот раз? — спросила Лера, но ответ не последовал. Всё вокруг резко изменилось. Как будто кто-то щёлкнул пальцами, и мир — просто выключили.

***

           Темнота давила, как сырая тряпка на лицо. И вдруг — где-то впереди проявилась дверь. Простая, деревянная, с облезлой ручкой. Одна из тех, что не зовёт, но почему-то тянет. Она слабо освещалась дрожащими свечами, будто кто-то боялся света и хотел его задавить.       На двери не было ни надписей, ни символов. Только тишина, и это было страшнее любого предупреждения. Лера медленно протянула руку, пальцы на секунду зависли над ручкой. Поколебалась. В груди что-то шевельнулось — как будто её снова зовут по имени, тихо, почти на выдохе. Она всё-таки нажала. Дверь открылась, впуская резкий, яркий свет, от которого захотелось отвернуться. Когда глаза привыкли — она поняла. Она вышла из шкафа.       Шкаф был крошечным. Детским. Из тех, что стоят в раздевалках. Она шагнула вперёд — и перед ней открылся длинный коридор детского сада: маленькие скамеечки, цветные шкафчики, вытертый линолеум с разводами от старой воды. А посередине  — сидела девочка. С распущенными каштановыми волосами. В шапке. Варежки в рукавах. Что-то в груди болезненно дёрнулось. Это была она.       Маленькая Лера тихо сидела, уставившись в детские пластмассовые часы на стене. Почти полночь. Везде царила странная тишина, от которой звенело в ушах, и только из далёкой комнаты доносилось шипение старого радио — невнятный голос диктора, читающий что-то, что давно потеряло смысл. — Господи, ну и мамаша, — послышалось раздражённое шептание. Из коридора появилась воспитательница — усталая, слипшаяся женщина с фиолетовыми мешками под глазами. Она дожёвывала липкую пастилу и смотрела на девочку без особой жалости, — Оставила бедного ребёнка, а сама шляется — хрен пойми где, — проворчала она. — Ну, ничего, милая. Ты мне скажешь, где живёшь, я тебя провожу. А с твоей матерью… поговорю. Как-нибудь.       Девочка робко кивнула, немного улыбнулась, и убежала в другую комнату — собираться. Взрослая Лера смотрела на эту сцену, как на вырезку из чужой памяти, но всё внутри было её. Это чувство — забытости, злости, одиночества — всплыло слишком быстро. В какой-то момент она осознала, что не одна. Холод по спине. Голос за спиной был тихим, но отчётливым. — Ты помнишь этот день? — Лера вздрогнула и резко обернулась. Из тени вышла демоница. Всё та же — в изящном, чуждом одеянии, с лицом, в котором сочетается безразличие и внимательность. Она будто знала всё заранее. Смотрела на Леру, как на расчётливо вскрытую рану. — Помнишь? — повторила та. Пауза. Лера медленно кивнула. — И что теперь? — спросила она. — Да, я помню этот день. И что? — Какие эмоции он вызывает? — Лера не ответила. Не сразу. Обида. Злость. Жалость к себе. И пустота, такая мерзкая, что её хочется выцарапать изнутри. — Никаких хороших, — выдохнула она наконец. Нона подошла ближе, почти не касаясь пола. Её движение было неправильным — вне законов тела, вне мира. — Знаешь, почему Геенна так полна страхов? — спросила она, наклоняя голову. — Почему каждый шаг здесь — это рана, которую ты снова и снова разрываешь? — Лера молчала. — Потому что здесь всё настоящее, Кошмарик. Потому что маски — здесь не работают. Ты можешь что угодно рассказывать себе, можешь смеяться, можешь быть злой, сильной, храброй. Но ты не пройдёшь к книге, если не скажешь себе правду. — Я не лгу, — отозвалась Лера резко. Почти зарычала. — Себе. Может быть, — кивнула Нона. — А другим? — Она сделала круг вокруг девушки, хищно, но без агрессии. Пахло пеплом и чем-то больным. — В этой игре нельзя выиграть, пока ты прячешь то, кем была. И то, кем боишься стать. Лера вдруг ощутила, как в глазах начинает подниматься горечь — не из-за демоницы, не из-за ребёнка. А из-за себя. Потому что она знала: Иногда боль — это правда. А правду она до сих пор прятала.       Нона остановилась прямо перед ней. Взгляд у неё был всё тот же: отстранённый, выжидающий. Как у того, кто знает, что человек всё равно сдастся — вопрос только когда. За её спиной, как тень, ещё пульсировала сцена из прошлого: девочка на скамейке. Пустой коридор. Застывшая ночь. Часы без стрелок. — Ну что ж, — выдохнула демоница, — пора выбирать. — Опять условия? — Лера устало вытерла лоб, будто пыталась стереть не пот, а чувство, которое застряло в черепе. — Не совсем. Это даже не сделка. Скорее… плата за вход, — Нона подошла ближе. Говорила тихо, почти ласково, — Ты хочешь найти книгу, которая поможет тебе вернуться обратно? Тогда скажи вслух одну правду, которую скрывала даже от самой себя. Ту, на которой держится вся твоя маска. — Зачем? — Потому что дальше идёт только тот, кто не притворяется. Пауза. Тяжёлая. Жрущая изнутри. Лера сжала кулаки. Пальцы дрожали. Голову заливало болью — той самой, что приходит перед криком, но не выпускает ни звука. — Я… — начала она. И замолчала. Глоток воздуха. Как перед прыжком в воду. — Я всё время говорю, что мне никто не нужен. Я это твержу с детства. Что я — сама по себе. Что одиночество — мой выбор. Что я сильная, что мне плевать на всех, что так даже лучше. Но это всё — дерьмо. — Она выдохнула. Голос дрогнул — едва, но дрогнул. — Я просто... хотела, чтобы кто-то рядом был. Чтобы кто-то не уходил. Чтобы остался. Хотя бы один человек. Хотя бы кто-нибудь. — Голос сел. Последние слова — почти шепотом. Глухо. Честно. Мёртво.       Нона ничего не сказала. Просто подошла и дотронулась до плеча. Ласково, как мать, которой у Леры не было. И в ту же секунду по коже прошла дрожь, словно кто-то вырезал из неё что-то важное. Не больно. Но ощущение, будто внутри что-то… изменилось. — Ты заплатила, — произнесла Нона. — С тебя снята маска. — И что теперь? — Теперь ты пойдёшь дальше. Уже не в одиночку. И если снова соврёшь себе — Геенна заберёт тебя. Она исчезла, будто испарилась. Остался только новый путь, открывшийся прямо из пола: лестница, уходящая в гудящую темноту….

***

Он шёл один. Тишина была неестественной. Слишком ровной, слишком идеальной. Не было ни ветра, ни звуков — только ритм собственных шагов, будто отбивающий приговор. Под ногами — серый пепел, оседавший медленно, как пыль на забытом теле. Ему показалось, что он слышал чьи-то крики, но лишь на мгновение. Пейзаж менялся незаметно: из руин — в лес. Из леса — в пустой зал с белыми зеркалами. Они стояли, как могильные плиты, каждая отражала что-то искажённое. Не тело. Не лицо. А… остатки. Он остановился перед одним. И в отражении — увидел себя. Настоящего. Того, кем он был до всего этого. Человек. Высокий. Лицо незапоминающееся. Уставшие глаза. Потёртое пальто. Руки — в царапинах. Губы сжаты. Но в них было… тепло. И горечь. Живое. Слендер отшатнулся, но не ушёл.       Из-за зеркала вышел силуэт. Такой же, но живой. И у него был голос. Глубокий. Уставший. И до жути знакомый. — Ты всё ещё здесь, — сказал он. Слендер молчал. — Сколько ты ещё будешь играть в пустоту? — снова тишина. — Я стал тем, кем должен был. Я — страх, — медленно произнёс Слендер. — Ты стал маской. Пустой, страшной, но не собой.— Силуэт подошёл ближе. В его глазах было не презрение, скорее наоборот сострадание. И Слендера это бесило больше всего. Он никогда не позволял жертве смотреть на него так: с жалостью, с тоской. Он всегда должен быть выше этого, — Ты же скучаешь по этому. По звуку дождя. По глотку воды после бега. По первому взгляду, когда сердце чуть сбивается с ритма. Даже по боли — настоящей, тупой, человеческой. —Слендер отвёл взгляд. — Мне не нужно это. Мне достаточно видеть, как дрожат другие, когда смотрят на меня.  — Ложь, — спокойно ответил человек. — Ты дрожишь сам. Только никто этого не видит. Ты хочешь чувствовать. Просто боишься, что это сделает тебя… уязвимым, — Молчание. Долгое, как трещина во времени. Через несколько минут Слендер выдохнул. Почти беззвучно. Пальцы дрогнули. Он понял, к чему клонит этот человек.  — Я говорил, что ничего не осталось. Что я — только форма. Только роль. Но иногда… иногда я слышу музыку. И не знаю, почему она мне что-то напоминает, — Он прижал руку к груди. Не к сердцу — у него его больше не было. Но туда, где оно когда-то билось. — И я… хочу снова чувствовать. Хоть что-то. Хоть раз. Хоть на мгновение.       Зеркало дрогнуло. Силуэт, словно пыль, исчез. Остался только он, в полном одиночестве, к которому так привык. С камнем в груди, с голосом, застрявшим в горле, и ощущением, что что-то наконец сломалось. За спиной послышался голос Ноны. Она стояла в тени, невидимая, но всё равно рядом. — А ты говорил, ты — тьма. — Слендер не обернулся. — Я всё ещё тьма. Но иногда, по-человечески, хочу быть не один. — Нона улыбнулась. Не злорадно. Почти... с уважением. — Тогда ты заслужил идти дальше. — Перед ним открылась дверь. Он пошёл вперёд. И каждый шаг был — как первый.

***

      Геенна замерла. Пространство вокруг будто затаило дыхание — ни одного шороха, ни капли света. Лера стояла у подножия лестницы, ведущей вниз в гудящую темноту. Слева от неё — всё тот же пепел, справа — расползалась трещина, словно сама земля пыталась шептать. Позади послышался шаг. Она обернулась. Слендер. Он вышел из тьмы как всегда — бесшумно, как нечто, что живёт вне времени. Но в его движении было… нечто другое. Чуть более медленное. Более… осознанное. Они молчали. И в этой тишине не было враждебности. — Закончили с масками? — спросила Лера, слабо усмехнувшись без какой-либо злой мысли. Слендер не ответил. Только медленно кивнул. И в этом кивке была правда.

***

      Они нашли место на ночлег почти случайно: углубление в каменной стене, укрытое повисшими лозами. Там не было ни сна, ни покоя, но хотя бы не шевелились стены и не дышал пол. Лера присела, облокотившись на камень. Слендер остался стоять, загораживая проход, чтобы быть начеку и приготовиться к неожиданному нападению. Между ними — всего пару метров. Но раньше это было бы километром. Девушка вспоминала сцену из детского сада, как обнажила душу. Никто не мог понять ее истинных намерений, ее желаний. Но, какова ирония, никто этим и не интересовался никогда. Ее близкие всегда были на каком-то ментальном расстоянии, хотя всегда оставались рядом. И только в самом страшном месте она могла по-настоящему выложить все, не боясь осуждения. Ведь дальше только без вранья.  — Я соврала, — тихо сказала она. — Себе. Тебе. Всем, — Слендер ничего не сказал, но отошел от входа и, кое-как сложившись пополам, сел рядом. — Я всё время говорила, что мне никто не нужен. Что одна — значит сильная. Но я врала. Слендер повернул голову в ее сторону, дав понять, что он ее слушает: — А я говорил, что мне не нужно чувствовать. Что пустота — это форма свободы. Но... и это ложь. — Лера повернулась к нему тоже. Свет от далёкого факела касался края его костюма. В темноте лицо всё равно было безликим, но почему-то сейчас это не пугало. — Я не хочу лгать больше, — сказала она. — Тогда не начинай. Даже когда будет страшно. Они замолчали. Где-то вдалеке раздался вой — Геенна не спала. Но здесь, в их маленькой точке временной передышки, было странно тихо. Лера села ближе. Почти на автомате. Но Слендер не двинулся. — Иногда мне кажется, — прошептала она, — что я тебя ощущаю. Не понимаю. А именно ощущаю где-то внутри. Он снова медленно повернул голову, не говоря ничего. — Но только иногда, — добавила она быстро. — Этого достаточно, — отозвался он. Они сидели так ещё долго. Ни касаний, ни слов. Только дыхание и звук внутренней тишины. Впервые — почти вместе.