Техника домашней магии

Когда в деревне Оттери-Сент-Кэчпоул только вставало солнце, Молли Уизли уже бросала курам последнюю горсть дробленой пшеницы и отправлялась на кухню. Нужно вставать рано, чтоб не выбиваться из условного графика, ведь жизнь этой бойкой рыжеволосой женщины протекала в сплошном движении: сад сам себя не прополет, огород не соберет свежие овощи в корзину — приходится следить за тем, чтоб заклинание не срикошетило и снова не размололо помидоры в кашу, завтрак сам себя не приготовит (уж что бы не говорили, а проверенные поколениями рецепты куда как надежнее взмахов волшебной палочки). Ритм сад-огород-завтрак был естественной и необходимой частью каждого утра этой пухленькой ведьмы в вязаной шали: когда у тебя полный дом детей, муж и два десятка кур, прохлаждаться некогда. Но даже когда у жизни есть определенный ритм, в этой семье планировать что-либо смысла не было: закончить одно дело, те же огородные работы, не представлялось возможным, как ни старайся, потому что семья Уизли представляла собой сплошной бедлам, в сутках всего двадцать четыре часа, а Маховики Времени не выдают многодетным матерям, для того, чтоб управляться со всем. Пока на сковороде румянились пышные блинчики, Молли прикрутила радио, чтоб его звуки не разбудили детей, и принялась снимать с бельевой веревки, растянутой прямо на кухне, одежду. — Ну и ночка, Молли, ну и ночка! — послышался бодрый голос Артура Уизли, когда колокольчик у двери звякнул, а колдовские часы тут же известили о том, что глава семейства дома. — Садись завтракать, — засуетилась Молли и, швырнув чистые штаны на диван, взмахнула палочкой. Блинчики тут же слетели со сковороды на тарелку. Артур Уизли сел за стол и, с наслаждением вдохнув запах блинчиков, открутил крышечку от банки с медом. — В министерстве снова кипит работа, Флэтчер, представь себе, продал маглам на барахолке две заколдованные скалки и салфетку, которая душит каждого, кто подносит ее ко рту, — набив рот домашними вкусностями, проговорил Артур. — До рассвета оформляли нарушение, хорошо еще, что Перкинс не вышел в отпуск, иначе бы провозились дольше. Сняв оставшуюся одежду с веревки, миссис Уизли снова взялась готовить. — Тебе бы тоже не помешал отпуск, Артур, — наставительно сказала она. — Ты не был в отпуске семь лет, а отгулов накопилось года на полтора, не меньше. — Ну, Молли, милая, я не могу просто взять и выйти в отпуск… Миссис Уизли метнула в супруга строгий взгляд. — Не позволяй министру сидеть у тебя на шее, дорогой. Отпуск будет очень кстати. Третий этаж еле-еле держится. И, действительно, если смотреть на «Нору» издалека, а особенно при сильном ветре, можно заметить, как третий этаж медленно качается, а вместе с ним — четвертый и мансарда. Так уж исторически сложилось, что чем больше «Нора» росла вверх, обзаводясь новым этажом, тем более неустойчивым казалось жилище. И если внутри дома это толком не ощущалось привыкшими Уизли, разве что лестница шатается и бесчисленная посуда в шкафах звенит, то тем немногим, кто хотя бы мельком видел «Нору» с холма, казалось, что это причудливое семейное гнездо сейчас попросту рухнет. Мистер Уизли задумчиво почесал щеку. — Я подлатаю этаж, — согласился он, скорее для того, чтоб не злить с утра-пораньше жену, нежели действительно веря в то, что дом может рухнуть. Новая партия блинчиков зашкварчала на огромной тяжелой сковороде, а Молли, вытерев руки кухонным полотенцем, взмахнула волшебной палочкой. На стол, который с трудом умещал такую большую семью, тут же полетели тарелки и чашки, а вилки, приземлившись рядом, бесшумно опустились на скатерть. — Дети, завтрак! — прогремела Молли так громко, что переполошила кур за окном. Голос Молли Уизли работал получше любого будильника. Во-первых, его невозможно было не услышать, даже если спишь крепким беспробудным сном. Во-вторых, каждый из детей Уизли знал простую истину: когда мать призывает всех вставать, то «еще пять минуточек» на сон никак не выкроить. И вот она, рутинная симфония утренней идиллии: топот шагов на этажах, скрип лестницы, хлопки двери, возмущения выстроившихся в очереди к ванной комнате по поводу того, что Джинни снова просочилась первой, смех, зевки, хоровое пожелание семи голосов доброго утра родителям. — Чарли, возьми, пожалуйста, почту, — попросила миссис Уизли, когда престарелая сова под конец пути немного не рассчитала траекторию приземления и рухнула прямо в раковину. — Фред, не смей ругаться за столом! И, одарив обоих близнецов легкими подзатыльниками, выложила им на тарелки по ровной стопке блинчиков. — Что за привычка? — бушевала Молли, суетясь у плиты. — Воспитанные люди не ругаются за столом… — … только вне стола. — Не смешно, Джордж! — Мама, «хрена лысого» это не ру… молчу-молчу. Молли перевернула блинчик на сковородке и уперла руку в бок. — Артур, скажи им. — Ругаться нехорошо, — машинально закивал мистер Уизли, листая принесенную сыном газету. — Мама, ты не видела мою метлу? — Она в сарае, Рон, — бросила миссис Уизли, нагрузив тарелки очередной порцией завтрака. — Нет, не сейчас! Поешь нормально, не хочу, чтоб мне приходили письма из Хогвартса о том, что я не кормлю своих детей. Поставив на стол тарелку, полную жаренных сосисок, мать большого семейства и не думала присесть. — Ох уж эти гены, — покачал головой Молли, оглядев худощавого Перси, одетого в мешковатую пижаму. — Сколько не корми… Фред, не смей! Фред пригнулся и спрятал навозную бомбу под стол. — Надо было раньше кидать, — шепнул Джордж. — Клянусь Мерлином, я выкину все эти ваши штуки, — грозно пообещала Молли, уже заплетая длинные волосы Джинни в косу, пока дочь грызла тост. — От них одни неприятности, тетушка Мюриэль уже год не разговаривает с нами после вашей последней выходки. Фред и Джордж переглянулись и усмехнулись совершенно одинаковыми ухмылками. Перевязав косу резинкой и чмокнув Джинни в рыжую макушку, миссис Уизли встала с расческой позади еще одного длинноволосого члена семьи. — Мама! — возмутился Билл, одетый в одни пижамные штаны, когда почувствовал прикосновение расчески к растрепанным после сна волосам. — Сиди смирно, дорогой. Если уж носишь длинные волосы, то они должны выглядеть аккуратно, — с очень заметными нотками строгости сказала миссис Уизли. — А вообще, Билл… их следовало бы немножечко… — Нет, — отрезал Билл, отпив чаю. — Ну правда слишком длинные. Скажи ему, Артур. — Да-да, слишком длинные, — не отрываясь от чтения газеты, закивал мистер Уизли. — Нет, — снова покачал головой Билл. Молли вспыхнула. — Ну и ходи неряхой, — буркнула она, все же расчесав волосы сына и стянув их в хвост. — И эта твоя серьга… скажи ему, Артур! — Да-да, эта серьга… Билл и Чарли обменялись мученическими взглядами. — Неудивительно, что у тебя до сих пор нет невесты, — сокрушалась миссис Уизли, спрятав расческу. — Мама! Близнецы и Рон захохотали. — Но я все равно очень тебя люблю, дорогой, — заверила миссис Уизли. — Сейчас про внуков начнет, — шепнул Чарли. Благо Молли Уизли этого не услышала. — Доешь, Перси, никуда не денется твое эссе, — наставительно сказала она, когда долговязый рыжеволосый парень в очках отодвинул от себя тарелку. И, сняв с крюка у двери ворсистую тряпку, которая не так давно была старым свитером, в котором близнецы прожгли дыру, отправилась протирать от разводов большое зеркало в раме с облупившейся краской.

* * *

Микото Учиха, заправив за ухо длинную темную прядь, усиленно полировала подоконник. Чистящее средство пахло резким хвойным запахом, который практически не воспринимался хозяйкой, как что-то раздражающее — к чистящим средствам нос Микото привык уже давно. Паталогическое стремление окружать себя чистотой было неотъемлемой чертой характера молодой женщины: это желание тереть, чистить, мыть, полировать, скрести, видеть слой пыли даже там, где его быть не может (ведь она протерла эту поверхность менее получаса назад) обострилось у нее после свадьбы. Не сказать, что Фугаку Учиха был чистюлей и требовал окружать себя стерильной обстановкой. Нет, скорее наоборот, Фугаку не требовал, по сути, ничего. Будучи человеком строгим и в то же время неприхотливым, он совершенно не видел разницы, где засыпать: на чистых простынях или на пыльном матрасе. Фугаку не нужен был сияющий чистотой дом, сад без единого сорняка, стол, ломящийся от горячей домашней еды. Наверное, все шиноби, которые с самого детства воспитывались как воины, такие. Им достаточно лапши и куска рыбы, чтоб наесться, можно не утруждать себя готовкой, им достаточно того, чтоб по комнатам не был разбросан навоз — во всех прочих случаях дом чист, а сад за окном это вообще сугубо женская прихоть. Такие мысли посещали Микото довольно часто, особенно последние несколько лет, когда она оставалась дома и продолжала извечную уборку. Уборка действительно не заканчивалась. Руки болели, пальцы с трудом разгибались, а запах чистящих средств стал неотъемлемым атрибутом этого дома. Запах не выветрить сквозняками, не перебить цветочными ароматами, потому что на следующее же утро Микото снова начнет уборку. Саске всего три, а он уже помогает маме — всегда принесет новую губку и даже видит игру в том, чтоб протереть поверхности, до которых достает. Фугаку считает, что это странно и глупо, но не разрешает покупать игрушки сыну. — Он шиноби, — напоминает Фугаку всякий раз. — Ему всего три. — Итачи в его годы уже метал сюрикены. Пусть и не идеально, но он старался. Старшему сыну восемь, а он играет только с холодным оружием, и не со сверстниками, с отцом и взрослыми шиноби. Всякий раз глядя в окно ранним утром, когда Фугаку уводит сына тренироваться, Микото сжимает губы в тонкую линию и тяжело вздыхает. Не такого детства она хотела для сына. Но Фугаку не должен об этом знать, ведь он так гордится сыном! Фугаку уводит Итачи тренироваться с первыми лучами солнцами, а возвращаются они поздно ночью, когда Саске уже крепко спит. Мальчику всего восемь, а на него возлагают тренировки, дела клана, дела Военной Полиции… неужели одной Микото казалось это неправильным? Но она не говорит, Фугаку никогда не поймет и не поддержит ее в этих волнениях и страхах. Она просто убирает дом, в котором ее сын и муж проводят за весь день лишь пару часов. Итачи было четыре, когда Фугаку впервые забрал его на весь день. Не значит ли это, что через год Саске тоже будет уходить вместе с отцом и братом, а Микото останется одна в большом доме, который нужно будет убрать до блеска, чтоб не сойти с ума? Задумавшись об этом, Микото сжала тряпку и глубоко вздохнула. Начищенный подоконник уже скрипел от чистоты, и женщина, неспешно направившись к раковине, ополоснула тряпку. Когда скрипнула входная дверь, Микото с надеждой обернулась, мигом позабыв и об уборке, и о воде, капающей из крана. Фугаку Учиха переступил порог и сдержанно кивнул. — Как хорошо, что вы вернулись с Итачи! — обрадовалась Микото. — Я сейчас разогрею обед… — Я за свитком, — коротко ответил Фугаку и направился на второй этаж. Микото моргнула и, прикрыв глаза, отжала тряпку от воды. Шаги Фугаку еле слышны на втором этаже, а Микото, подхватив моющее средство, принялась брызгать его на поверхность зеркала, которое, кажется, еще сегодня не протирала. Расправив тряпку, молодая женщина поднесла ее к поверхности и тут же одернула руку, почувствовав жжение, будто бы зеркало ни с того ни с сего ударило ее по пальцам током. Рассеяно посмотрев на чуть покрасневшие пальцы, Микото заморгала и, краем уха услышав шаги на лестнице, ужаснулась, что перед глазами будто поплыла картинка ее извечно чистой кухни. Глухой удар затылком об пол и перед глазами все потемнело.

* * *

— Мама… — Мамочка! — Мам! — Ма-а-ам! — Мама-а-а! — Ма-а-а-ама! — Мам! Нестройный хор семи голосов звучал в голове так громко, что Микото была уверена, что голова у нее раскалывается именно от шума, нежели от падения. Не открывая глаз, она почувствовала, что ее облокотили на что-то, и вот уже чувствует руками холодную чашку, которую ей кто-то протягивает. — Разойдитесь, дышать нечем, — послышался незнакомый голос. Микото, словно не в силах проснуться после долгого сна, с трудом разлепила глаза. И снова все плыло, но множество ярких цветов разглядеть удалось. Пахло вкусно, кажется, выпечкой, но она сегодня не пекла. За окном какой-то шум. А наверху что-то взорвалось. И посуда почему-то звенит. Полагаясь пока только на ощущения, запахи и звуки, Микото потерла глаза и тут же почувствовала, что что-то не так. Внимательно посмотрев на свою руку, женщина растерялась. Хоть все и расплывалось, но она точно знала, что не носила обручального кольца, и руки у нее тоньше, бледнее. Нервно сглотнув и подняв, наконец, взгляд, Микото раскрыла рот. Ее окружали незнакомые рыжие люди в пижамах.