sweet price

Я хочу умереть. Такая идея посещает меня слишком часто. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно – выбирайте сами, какое больше понравится. Я уже не слежу за своими мыслями. Я даже не успеваю заметить её появления, её корня, как она долбит меня по башке – сдохни, сдохни, сдохни, сдохни. Моя главная идея – я приношу людям лишь зло. Лишь беды. Лишь проблемы. Я не хочу существовать и быть реальным. Но я есть. Многие, почему-то, считают меня выдумкой и утверждают, что это никому не светит. Я всего лишь чушь. Хотел бы я в это верить. Меня зовут Стокгольмский Синдром. Я заставляю вас верить в лучшее и убеждаю, что в насилии и издевками над вами виноваты лишь вы. Я нагло вру вам и окружающим. Это моя работа. Я складываю ладони друг к другу под кончиком носа и глубоко вдыхаю, закрываю глаза. Каждый раз, когда влюблённого в меня, влюблённого в страдания застигает конец, на улице идёт дождь. Я весь измокаю, шум звенит в ушах, но всё, что я слышу – молитва в моих устах. Я убиваю людей и молюсь Богу, чтобы это был последний раз. Как же глуп и как же постыден. Я был так молод и наивен, только узнав о своей сущности. Узнав, что мне придётся стать таким жестоким. По началу я пытался смягчить судьбу страдавшего, дать ему знать, что он ещё любим. Что есть ещё благородные чувства. Я каждый раз влюблялся в одни и те же взгляды, но от этого не становилось легче. И всё тщетно. Я обжигался об холод Смерти и был хвалён за дурную работу. Мне нет прощения. Я становился старше, мудрее, безразличнее. Я понимал, что судьбу не перечеркнуть руками. Крутился в колесе Сансары, натыкался на всё те же штыки, но всё реже становилось больнее. Моя любовь холодна, а шёпот горяч. И никому от этому не лучше: ни мне, ни вам. Моя любовь фальшива. Меня не знали в лицо, никто не говорил со мной с глазу на глаз. Мной не интересовались. Я приходил лишь к мученикам, крепко сжимал их бледные ладони и вытирал слёзы с глаз, внимал их хриплые обрывки слов. Они признавались мне в любви. Они считали, что любят своих покровителей, своих Дьяволов, но они ошибались. Они любили меня. И лишь раз, открыв своё сердце после многолетней мерзлоты, я обжёгся предательской честностью и взрослой прямолинейностью. Я признался любившей, кто я такой. Меня обвинили в распутстве и обмане. Назвали жестоким и лицемерным. Я оказался безжалостным убийцей, которому в удовольствие – лгать о любви и вырывать чужие сердца из груди. Мне нет прощения. Десятилетия блужданий и век одиночества. Стопы шагают по голой земле и мёрзнут без материнской теплоты. Я вдыхал солёный воздух полной грудью и хотел прыгнуть в море с головой, окунуться в пучину, в глубину собственных пороков, одурманить самого себя, как вытворял это с другими. Хотел раствориться. Сердце, покрытое иглами, запутанное в тернии – таким меня и нашли. Тогда, в день ограбления банка. В конце лета, когда жизнь дышала совсем другим воздухом. Я был безызвестен, но моё отношение уже тогда было наплевательским. Пять дней в духоте и зловонии – а затем мужчина из полиции даёт тебе имя. Я не сразу обратил на это внимание. Прошло уже много лет с моего первого «отвержения». Однажды, проходя под дождём в Берлине, я услышал, как юная девица обещает себе никогда и ни за что в жизни больше не влюбляться. А я лишь усмехнулся, поняв чуть позже, что я такой же. Даю себе клятвы не предаваться такому чувству, но предаю себя в конечном итоге. В доме Уольтеров творился настоящий кошмар. Солнце было ярко-красным и заливало пол гостиной, словно тот был окровавлен кем-то. Миссис Колл тушила горящую плиту своими слезами, а в ушах ужасно звенело. Мать увеличила дозировку медикаментов и случайно получила пищевое отравление. Как итог – реабилитация. Отец же испытывал явные проблемы с сердцем и при новости о больнице вновь ощутил себя хуже. Как итог – смерть. А маленький мальчик из семьи Уольтеров плакал на чердаке и не понимал, что с ним происходит. Это началось полгода назад. Одноклассники отправляли «мамашу Уольтера» в диспансер, а отцу, с его-то генами, жить осталось совсем чуточку. Одноклассники сказали, что Алекс – это сгусток всех пороков супругов Уольтеров, и им далеко не везло с их ребёнком. Алекс – трус и слишком жалок. И всё, что он мог – молча плакать. Слишком слаб. Я не думал, что дышать станет невыносимо сложно. В груди перестало стучать сердце, и оно будто бы ушло в пятки. Воздуха просто не оказалось в лёгких. Мне стало безумно жаль маленького мальчика из семьи Уольтеров. По крайней мере, я так думал. Новые дни стали особенными. Постепенно я перестал ощущать привычную рутину и петлю долга на своей шее, но что-то душило меня. В отражении машинных фар, что крупными формами растворяли сумрак спальни, глаза Алекса были серебряными, и, кажется, я научился отличать подлинник от подделки. Было необычайно страшно смотреть на шрамы, гематомы, порезы, впившиеся в бледное тело мальчишки. И я начал грызть ногти. Чувство вины было невыносимым. Ложь речей обжигало горло, скручивало язык, щипало глаза, и я сам хотел верить в лучшее. Хотел, чтобы всё закончилось хорошо. Хотел, чтобы Алекс начал улыбаться с искренностью, а не через силу. Я просто желал светлых моментов в и без того мрачную жизнь такого молодого юноши. Но в одну секунду мне хотелось быть с ним вечно. Любить – не значит обладать. Вы должны отпустить другого, чтобы облегчить его страдания. Даже если вам станет больно. Только если он вам по-настоящему дорог. Любить – не значит держать на замке. Видеть счастье на лице ближнего, а не угнетать его своим контролем. Но разве может убийца судить о любви? Я ещё долго сидел на кровати Алекса. Солнце зашло за горизонт, и тёмные тучи накрыли небо. Дождь был мелкий, моросящий, но такой холодный. Где-то вдали громыхала гроза, молния сверкнула лишь раз. Воздух страшно морозил. Выйдя на залитую лунным светом аллею, я спросил у Бога, когда же мой черёд. Я прижал ледяные пальцы к губам, сплёл их друг с другом и спросил у Него, сколько же ещё мне глумиться над чужими страданиями. Пока я не приму себя, свою судьбу и свою сущность, это будет длиться столько, сколько потребуется – до самой бесконечности.