sweet price

- Тебе не нужно расстраивать миссис Колл, она уже на старости лет. По утрам Алекс чувствует себя в девятнадцатом веке. Деревянный убор кухни, вычурность дизайна и подол тёмного платья его гувернантки, собирающий пыль со всего дома. Юноша не ощущает голода. В его животе хранится только страх вперемешку с тошнотой. Или это одно и то же? - Она же взволнуется. А потом у неё случится сердечный приступ. Ты же не хочешь, чтобы кто-то ещё страдал из-за тебя? Алекс едва дышит. Его завтрак уже в желудке, а школьный обед – в рюкзаке. Часа через три жалкий бутерброд с фруктовым салатом окажется в чужом рте, а съеденная каша – в мусоропроводе. Рвота – не редкость. Почти ежедневный ритуал. И Алекс ни разу не обратился к врачу. Вообще-то, ему иногда не помешает сходить в больницу. За рукавом голубой рубашки вы найдёте следы вчерашних побоев. Наглухо застёгнута и душащая воротником, чтобы никто не заметил ссадин на груди. Все согласия на медицинские обследования подписаны отказом, а от физкультуры получено освобождение. Скромность? Комплексы? Возможно. Но за этим скрывается нечто большее, чем ваши глупые предположения. Юноша всегда аккуратен и прилежен в одеяниях. Пытается скрыть недостатки. Свои доказательства. Следы побоев, гематомы, шрамы – натуральная личина крохотного Алекса Уольтера, спрятавшегося за мерой приличия и детской улыбкой. Его улыбка так же слаба, как и он сам. В его глазах столько горечи и мольбы, но никто этого не замечает. Как и он сам. Учителя всячески плюются в маленького мученика, пока он дарит декану цветы. Родители боятся контакта с ним, боятся, что их чадо подвергнется его диалогу. Алекс плохо учится, но никогда не откажет в помощи с протиранием доски. И он ужасен, ужасен, ужасен. Когда один из старшеклассников случайно залетает мальчишке в глаз, все понимают, что это – нонсенс. Начало конца. Толпа школьников с некой долей страха во взгляде расходится по кабинетам и больше и пальцем не касается Алекса. Миссис Колл в ужасе. Её руки трясутся, губы и глаза подрагивают, пока накладывают марлю на опухшее лицо. Алекс плачет, но больше от стыда, чем от боли. Холодные, по факту ледяные поцелуи ложатся на нежную кожу. Тонкие пальцы вкрадчиво скользят по щекам, по перегородке носа, вытирая горячие слёзы. Едва коснувшись мягких скул, я еле слышно и на одном дыхании говорю: - Всё хорошо. Алекс вздрагивает. Во взгляде серых заплаканных глаз тонна страха, капля жалости и щепотка недоверия. Бледная ладонь слепо бродит по одеялу, сжимает ткань и боязливо отдёргивается, стоит ей почувствовать холод длинных пальцев. Я подношу запястье юноши к своим губам, польстив его нежностью в движениях. Алекс кривит рот, с уста срывается тихий, стеснённый всхлип. - Их не любят родители, им не уделяют должного внимания, - шепчу я. – Пока зависть властвует над ними, злость даёт им насладиться жизнью сполна. Они калечат других, избивают невинных – и это то, что они любят. Частота сердцебиения Алекса повышена. Его глаза теплеют, плач прекращается. Я любезно выключаю свет в спальне и помогаю юноше закутаться в постели без лишних взвизгов и хлопот. Всё тело чертовски ломит, но под холодным одеялом боль стекает на второй план. Ближе к полуночи в комнату заходит миссис Колл и находит Алекса спящим. Я даю ей знать, что всё в порядке. Дети жестоки. Ревность, вызванная у них семейными ссорами и отличием от ровесников, убивает в них душу и сердце. На окне в гостиной миссис Колл поставила букет из алых маков и ноток шалфея. Пятна на лице Алекса такой же цветовой гаммы, лишь радужка глаза имеет различный оттенок. Это ужасное притворство. Я видел многое: ложь, измены, распутство. Я видел отвратное. Я видел, как люди меняют свои личины и богомерзко улыбаются, чтобы другие возомнили о них нечто противоположное, нечто хорошее и прекрасное. Я видел гниль, лезущую прямо из ваших глаз. Нет, это свойственно не только взрослым, научившимся выживать в нашей хрупкой системе. Это – картина мира, и в ней маслом написаны детские улыбки, покрытые мерзким золотом фальши. Бедного, несчастного и так по-детски наивного Алекса Уольтера вырезали с того полотна. Всё шло из детства. Его родители не отличались достатком, но были не из рода «нормальных». Матери ещё в отрочестве поставили диагноз сумасшедшей, а её муж стал таким же, потому что взял её в жёны. Слухи, клевета, шепотки за спиной. Если общество и мерзко по нашим набожным понятиям, то маленький мальчик из семьи Уольтеров узнал об этом первее остальных. Да, ему непривычно понятие дружбы и чести, ведь одного он попросту не знает, а защищать второе не имело смысла. Ему часто приходилось задаваться вопросами с началом на «почему» и «зачем», искать ответы в презрительных взглядах чужих. Он знал, что жизнь его семьи неправильна, неполноценна, но он не видел в этом чего-то плохого и поэтому не мог себя убедить. Да, уродлив он и бесконечно болен, так как это – его негласный долг, а долги нужно исполнять. Но в своей парадигме он прекрасен. Избиения продолжаются спустя несколько дней. Видимо, хотели убедиться, что Алекс не станет жаловаться. На это раз школьники целятся лучше – не попадают в заметные места. Все, кто не желают поднимать руку, спрашивают у юноши, слабо ли ему ответить. Спрашивают, почему он такой урод. И где его родители. Алекс прячется в ладонях своих худых рук и тихо плачет, делая вид, будто всё хорошо. Миссис Колл ничего не должна знать. Внутри мальчика гложет кромешная пустота. В голове – мешанина из мыслей и слов. Локти вздрагивают от любого прикосновения, а изо рта льются десятки оскорблений, выслушанных за день – какой же он слабый, уродливый, тупой, бесхарактерный, раздражительный псих. За окном на тёмном синем небе расположились тысячи звёзд, но одна из них – падшая, - еле слышно всхлипывает в углу кровати, забыв включить ночник. Она слишком ярко блестит, слепит глаза окружающим, поэтому и не может жить спокойно. Она издаёт слишком много света, поэтому другие хотят её затмить, дать ей выгореть до полутона. Хотят вогнать её в тень. Маленькая звёздочка по имени Алекс сильно ошибается. Ведь ошибка далеко не в нём. Ошибка – в тех, кому просто сложно принять отличающихся. Я едва касаюсь его плеча и шепчу, что им вскоре надоест. Нужно всего лишь чуточку потерпеть. Алексу уже некому доверять. Юноша не знает, что хорошо, а что – плохо. Не видит отличий. Я говорю, что люди жестоки лишь тогда, когда сами находятся в недоумении. И у меня встревает ком в горле. И на вопрос Алекса, причиню ли я ему вред, я на автомате отвечаю «нет, конечно». К Алексу не привязываются уже больше недели. Синяк потихоньку сходит с глаза, и юноша чувствует себя чуть лучше. Его зрение становится чётче, но он по-прежнему не замечает, как штиль шумит перед ураганом. Это лишь вид спокойствия. Я любил такие вечера за их нежность и домашний уют. Любил, когда, с осторожностью прижимаясь к плечу, Алекс пытался быть или хотя бы казаться любимым, хотя бы доказать это самому себе. Я редко шёл на взаимность. Жертвами, заложниками могут стать все: от трёхлетнего до пожилого, мужчины и женщины. Страдать – удел всякого. Ваш плач и ваши мольбы не имеют возраста и пола. Порицание Господа придёт к любому, кто этого возжелает. Жалеть и помогать другому – это моя работа. Это мой долг. Моя обязанность перед всеми. Кто-то же должен их исполнять. Но я не чувствовал своей любви к абсолютному. И я мирился с этим. Дети, женщины, старые. Я не мог обнять кого-то из них с искренним сочувствием, с неподдельной влюблённостью, смотреть в их лица с теплом в глазах. Они нуждались в поддержке. Нуждались в понимании. И я хотел помочь им. Алекс не был работой. По началу он лишь едва казался частью той рутины, которую мне приходилось разгребать. Но случился щелчок. Искра. Зажглись огни. И я почувствовал это. Почувствовал, что значит любить. По стеклу бегут капли осеннего дождя, а небо непривычно жёлтое перед закатом. Скромные небольшие тучки, облачные рогалики, обвенчанные золотистой каймой, сгустились над крышами домов, прислушались к треску проводов. Солнечные блики отражаются в завороженном взгляде серых глаз и на мягких губах. И я был бы глупцом, не собрав их своими. Тень улыбки скользит на бледном лице, но юноша не отрывается от солнечного пейзажа. - Это... щекотно, - замечает он и слегка задевает меня подушечками пальцев. Я замираю, затаив дыхание, и что-то сжимается внутри. Что-то, пропускающее удар. Я нервничаю. - Надеюсь, ты не боишься щекотки, - заботливо произношу я. Дышать нечем, взгляд стреляет по подоконнику. Это правда? Алекс поворачивает ко мне голову, и я не могу смотреть в ответ. Коленки дёргаются время от времени, а пустую грудную клетку пожирает изнутри. В голове мысли попросту теряются, я не могу себе помочь. Эти гематомы, эти страхи, держащие жертв в оковах – всё моя вина. Каждый раз лицемеря, каждый раз соврав, я не чувствую за собой греха, но любое ваше прикосновение для меня чуждо. Стыдливо. Порочно. - Почему ты здесь? – чёрные брови вздёргиваются вверх, и этим Алекс так чист, так наивен, так девственен. Я не мог дышать. Зачем ты это делаешь? Я убиваю ваши желания и ваше мнение. Из всего вреда, что я приношу – из всей грязи, всех унижений, всей лжи вы можете найти пользу. Это поиск иглы в стоге сена. То, что вас губит, может вас и спасти. Я убиваю людей и молюсь Богу, чтобы это был последний раз. А на губах жжёт, ведь ответ очевиден. Последним буду именно я. - Эй! - вырывается из груди мальчишки, и он испуганно хватает меня за локоть. Алекс дрожит, и его движение меня ни разу не успокаивает. Тот, кто тешит вас по ночам и обещает, что всё будет хорошо. Взгляните же, какой он слабый. - Что случилось? Тот, кто заставляет вас страдать. Если вы видите за этой сущностью нечто мрачное и способное вас убить – нет, вам лишь мерещится. Тебе приносит это удовольствие? Алекс неспешно сжимает ладони над трясущимися руками и наклоняется в желании помочь. Бледные пальцы останавливаются у ключиц, и даже юноша понимает, насколько глупо это сейчас выглядит. - Как тебя зовут? – совсем тихо спрашивает он. Вся романтика жёлтого неба ушла из-под туч, и на горизонте остались лишь голубые чертоги полотнища, мокрого от дождя. Тишина громыхает над нами, встаёт комком в горле и мешает говорить. Я едва прислушиваюсь к дыханию, ведь это лучше любой сонеты Бетховена – живее всей лирики. Тот, кто вас убьёт, сам гниёт изнутри. И прежде, чем Алекс спросит снова, я еле слышно выговариваю: - Стокгольмский синдром. На ланч – фруктовое пюре. Юноша хватает его, поспешно бросает в рюкзак, и я успеваю поймать его только на крыльце. - Стой! – кричу вдогонку, и Алекс меня слышит. Он даже не пытается меня игнорировать, как обычно происходит с остальными – останавливается посреди двора и ждёт, пока я дойду. Меня любили без имени и без моего согласия, но после страшной тайны убегали прочь. Может, к лучшему. - Стой, - выдыхаю я, уже подходя к Алексу. Сердце до сих пор щемит, дышать по-прежнему больно. Я протягиваю к юношескому лицу ладони, оставляя их отпечатки на щеках, заползая на скулы и в тёмные волосы. Во взгляде напротив – ужас, запечатлённый под стальным блеском доверия. - Стой, пожалуйста, - хриплю я в третий раз и стараюсь улыбнуться, пока воздух совсем не уйдёт из лёгких. Алекс приоткрывает рот. И я касаюсь его губ своими. Алекс поздно возвращается из школы. Входная дверь гремит настолько громко, что голуби летят с крыши, прямиком в небо, а юноша, не обращая внимание на копошение своей гувернантки, летит в ванную комнату и задерживается там на несколько часов. Миссис Колл чуть ли не плачет, стучась в дверь и спрашивая, что произошло, но она не слышит, как её подопечный всхлипывает себе в колени. Тело ломит до ужасного. Школьные брюки грязные, рванные, и рубашка вся в крови. Старшеклассники зашли слишком далеко. Алекс не то, что двигаться не способен – он не может даже сидеть. Боль пронизывает так, что хочется кричать. Он впервые чувствует себя таким избитым. Таким опустошённым. Таким странным. Его впервые застигло непонимание. Но вместо вопроса «почему именно я» он спрашивает – «почему не они?». Он не скажет об этом никому. Никто никогда не услышит этой ужасной правды, этой грязной истории, которая рвёт ему душу изнутри. И услышать её даже некому. В тот вечер Алекс Уольтер вскрыл себе вены. Его просто не стало.