Собери из осколков

Неторопливый, блаженно-праздный питерский вечер, насквозь продуваемый порывистым ветром – пространства застывшего камня, хитросплетения чугунных узоров, перезвон голосов из каждой арки. В загорающихся золотом квадратиках окон постепенно закипает бурная, суетливая ночная жизнь. Ваня не участвовал в шумных попойках с последующим поиском приключений уже неделю, и был бы абсолютно счастлив, если бы… Если бы кто только мог стать свидетелем этой странной картины: неподвижный одеяльный кокон на краю кровати, и худой высокий парень, то расчерчивающий нервными шагами комнату, то призывающий на голову кокона кары небесные, то сдавшийся, лежащий рядом ничком, что-то ласково бормочущий. — …да какая, блядь, разница вообще, это же просто условность, не я тебе это объяснять буду, да вылезай же… Мирон, паскудная гусеница, человек в футляре, запакуется с головой, ещё края под жопу подоткнёт – и как достать тебя теперь, из под одеяльных-то завалов? Ванина ладонь ныряет между складок, – ага, нащупал таки брешь! – обжигается о горячее тело, осторожно, как разведчик, пробирается через рёбра от лопатки к мягкому, беззащитному брюшку. Инсинуация возымела действие, из недовольного одеяльного вала доносится: — Причём тут ёбаный баттл? Вань, я псих со справкой, и личность творческая притом, имею я право раз в квартал предаться депрессивным настроениям, упиваясь моральным разложением и самобичеванием? Отлично, проблеск ироничного сознания, не терять тонкую нить, не проламывать границы, укутать собой, заключить в надёжное кольцо рук… Раньше, когда они ещё позволяли себе шутить на эту тему, Мирон иронично говорил, что припадки – самый быстрый и действенный способ добиться от Вани ласки.

***

Если б кто только знал, чего им обоим стоил каждый этот кувырок на дно, прямо к демонам подсознания. В прошлый раз совершенно разбитый, ополоумевший от бессильного ужаса Ваня по очереди обзванивал всех: Порчи, Женю, Илью – бессвязно орал что-то в трубку, был уверен – на этот раз не спасёт, и решительно невозможно было понять, кто же из них двоих сумасшедший. Снова забыл, что эта горячная едкая злость, беспомощная ненависть – не его вина, терпи, сука, не поддавайся на провокации, не замахивайся в ответ! Ваня дорого бы дал, чтобы стереть, умножить на ноль тот вечер, когда мир крошился под ногами, они кричали, крушили дом, не в силах достучаться друг до друга, Мирон хватался за шею этим чудовищным жестом – будто силился ослабить невидимую петлю, Ваня ответно захлёбывался в крике слепой, безадресной ненависти… Спасал его – и сам боролся со своей личной тварью. Знал ведь, знал, что нельзя упиваться крошечной минутной властью, брать Мирона так, заламывая тонкие руки, в порывах собственнической жадности расцвечивать нежную кожу шеи в багровые потёки, мять и ломать в руках (доломаешь ведь окончательно). Знал, что когда-нибудь он доиграется с этой губительной властью над хрупким, измученным сознанием – уж слишком часто появлялось ощущение неотвратимого, страшного, окончательного. Знал, и ничего не мог с собой поделать.

***

— Когда-нибудь, – продолжал Ваня, дождавшись нужной реакции. – Ты вспомнишь и оценишь этого маленького человека. Человека, который вытирал тебе сопли, кормил с ложечки, отгонял назойливых блядищ и выгораживал перед Мамаем. Но будет уже поздно. Форпост подушек раздвинулся, явив миру лукавое рыльце. —Ввиду охуенной скромности представлялся этот человек лаконично: Христос. Иван Христос. И небрежно поправлял терновый венец. Значит, отмяк, пригрелся. Ваня ринулся заворачивать Мирона обратно в одеяло – вечный страх, что он замёрзнет, постоянное растирание холодных ладоней, ему всегда казалось, что это бледное, воробьиное тельце не в состоянии само себя обогреть. И тут же выудил из бельевого плена голую руку, принялся зацеловывать, от запястья и вверх, по дорожкам вен, мягко прихватил губами кожу на сгибе локтя, ткнулся носом в трогательную ямочку между ключиц. Мирон по гадской привычке пытался грозно комкать брови на переносице, но не выдержал, рассмеялся: — Отзынь со своими предварительными ласками, педераст. Я ещё в депрессии. — Напиши об этом грустный трек. — Ваня ловко перехватил его руки, свернул Мирона калачиком и уткнулся в крылато-костлявую, мигом притихшую спину. С нежной горечью подумалось: какая лёгкая добыча…Злой талантливый ботаник, навеки пленённый доверчивым, беззащитным, психически нездоровым альтер эго. Это не ты сидишь в клетке своего диагноза, это твой добрый, податливый осколок сознания закован в вериги твоей настоящей сущности. Так и бьешься между двумя этими ипостасями, оборотень мой…Что же в тебе настоящего, тёплого, созидательного, а не деструктивного? Хоть что-то греет тебя изнутри? — Вань, ты ещё дебильную слюну пусти для полноты образа, – вывернувшись, Мирон ехидно смотрит на него снизу. – Так где, говоришь, нас там сегодня ждали? Я, кажется, морально созрел для выхода из кельи. — Поехали в ту пивнуху на Литейном. Гарантированное отсутствие нежелательных ёбел, и… бляя! Советский шкаф-стенку – такую себе серьёзную лакированную бандуру с секретером, гробовидным отсеком для вещей и полкой под телевизор, занимающую непозволительно много пространства, Ваня ненавидел как живое существо. Шкаф при случае отвечал ему тем же, сбивая при столкновении колени и плечи в кровь. — Мир, вот объясни мне доступно, – Ваня отвлёкся от мрачного созерцания быстро темнеющей ссадины. – Чем тебе так дорого это совковое уёбище, спрессованное из говна и опилок, что ты перетаскиваешь его из хаты в хату? В Лондон на горбу ещё не возил, надеюсь? Много солнца, тёплое дерево, серебристый шум листвы – такое благословенное тепло в сентябрьском Ленинграде случается нечасто. Впрочем, семилетнего пацана не занимают погодные аномалии, у него очень важная задача – прорваться в дедов кабинет через два вражеских фланга по медовому паркету-ёлочке, причём непременно по солнечным квадратам, покрывая за один прыжок не менее шести дощечек. Ситуация упрощается тем, что опасная позиция «Папа» дислоцируется в закрытой комнате, работая над диссертацией, и, судя по раскатистому храпу, угрозы не представляет. А вот блокпост «Мама» разбит на кухне, если словит, то непременно будет пытать тёртой малиной с сахаром. Решено – по стенке, короткими перебежками. Дедова фигура на привычном месте – за рабочим столом, так знакомо пахнет канифолью, книжной пылью и столярным клеем. Деда мальчик обожал страстно – это была настолько замкнутая на себе система, что вмешиваться в тонкости их взаимоотношений не отваживалась даже решительная мама. Дед был удивительным, ещё не познанным миром – всё, что у других плоское, он видел объёмным, экспрессивный, бесконечно харизматичный, говорил и думал он на дикой смеси литературного русского, матерного русского и идиша, и мальчику за его преданность платил той же монетой. —Ингелэ¹, ты не подскажешь, почему я вечно искупляю твои грешки? – кротко спрашивает дед, зачищая места склейки на разбитой два дня назад фарфоровой собачке. Мальчик переминается голенастыми ногами, жалобно пучит жеребячьи глазищи. – Деда, я не хотел, я же сознался сразу…Можно мне в шкафу взять…? —Дитя моё, ты совсем мэшугэнэр²? –Дед развернулся, даже очки приподнял для пущей строгости. – Карающий меч тут твоя мамэ, кто я такой, чтобы спорить с материнским наказом? Дитя, однако, было совсем не мэшугэнэр, и прекрасно знало, из кого в этом доме вьются чудесные верёвки. Горестный вздох, опущенные плечи, чуть дрогнувшая губа – а вот тут важно не переборщить! — Стой, инфант террибль! – в закромах чудесного, похожего на волшебную табакерку стола нашаривается ключ. – Иди вандалить бабушкины запасы. Не больше трёх штук! Проболтаешься папе – оборву уши. Расстояние до заветного шкафа преодолевается в три прыжка. Быстрее, втиснуть уже нагретый ключ в скважину секретера, огладить красноватую лакированную крышку, одним движением откинуть, придержав, чтобы не упала… И вот оно, заслуженное счастье – почти осязаемая волна густого запаха дедушкиного коньяка, шоколадных конфет и деревянной стружки, стройные ряды бутылок двоятся, отражаясь в зеркальной задней стенке. Мальчик тянется к коробке конфет, мимоходом огладив стеклянную пробку графина( папа рассказывал, что эта бомбошка – точная копия алмаза «Шах», подаренного за убийство Грибоедова), выбирает горсть конфет, предусмотрительно сунув лишние в рот, и покидает место преступления. Мирон смаргивает и небрежно роняет: — Привык уже. Стоит шкаф и стоит, жрать не просит. Давай собираться. _____________________________________________________________________________ 1 Ингелэ (искаж. идиш) - мальчик, малыш 2 Мэшугэнэр (идиш) - сумасшедший, чокнутый