Собери из осколков

— Чао, Ванечка! Опустить бы ей на голову тяжёлую сахарницу… С огромным трудом Ваня нашёл в себе силы дружелюбно улыбнуться: — Счастливо. Едва за прелестницей захлопнулась дверь, из спальни вырулил отчаянно зевающий Мирон. — «Ааах, Боже, Мирон, Мирооон!» – закатив глаза, продекламировал Ваня. – Знаешь, предыдущая баба мне больше понравилась, хоть и заплевала пастой всё зеркало в ванной – она не такая визгливая. — Тебе какое дело, ты всю ночь в дотку в наушниках задрачиваешь, – огрызнулся Мирон. – Если тебя так не устраивают мои бабы, я могу вернуться к себе в любой момент. — Меня всё устраивает, я вообще люблю пить кофе из кружек с отпечатками губной помады. Просто не понимаю, нахрена каждый день новую приводить. Перед кем ты самоутверждаешься, Миро? Кому и что ты доказываешь? Мирон отреагировал в весьма характерной манере – не удостоив его даже взглядом, вышел из кухни, не забыв прихватить с собой Ванин завтрак. — Да чтоб тебя, а…

***

— Приём, Рудбой, приём, проверка связи! Ты меня слышишь вообще? Он хотел было брякнуть чистосердечное «Нет», но передумал – Храмов был очень обидчив, да и действовал из лучших побуждений. — Слушаю внимательно. Храмов подозрительно глянул на него, но продолжил: — Почему, ну почему филиал психушки нужно организовывать именно в твоей хате, Вано? Не, ты знаешь, я хорошо отношусь к Мирону, но если у него такие траблы с психикой, разве ты ему поможешь… Продолжая удерживать на лице выражение крайней заинтересованности, Ваня привычно перевёл мозг в режим автопилота. Прости, Лёша, ты хочешь как лучше, но в эти дебри тебе лучше не лезть. Да он и сам не знал, почему, а главное – как ему удаётся раз за разом вытягивать Мирона из липкой паутины, опутывающей сознание. Храмов, как токующий тетерев, продолжал нести какую-то ахинею про обострённое чувство долга, ненужную совесть, про чужой эгоизм. Ну есть такое, да. Но если Мирон эгоист, то как тогда назвать его самого? Успокаивать Мирона, баюкать на руках, искренне оберегать, осторожно касаться, ни на полшажка не переступая границу интимного – и в то же время так отчаянно, до дрожи хотеть его, умирать от абсолютно плотского желания – как это называется? Держать в руках кровоточащую душу этого человека, знать, как и кто его сломал, кто заставил его себя ненавидеть, как его вывернуло наизнанку и не собрало заново, но с радостью схватиться за рычаги управления – придумали этому название? Это для его же блага. Наконец-то выговорившись, Храмов замолчал. Очнувшись, Ваня с чувством произнёс: — Спасибо, Лёша. Сдать Фёдорова в ПНД – очень свежая и гуманная идея, я её на досуге разовью и углублю. На самом деле, жить с ним вполне нормально, бывало и гораздо хуже. Помнишь, когда мы в Москве сняли квартиру с тобой, Мамаем и Риккой? Лёша кортоко гоготнул: — Когда Мамаюшка, с его любовью к порядку, повесил расписание, согласно которому моё время занимать толчок было с девяти ноль шести до девяти пятнадцати утра? —…И ломился в дверь с воплями «Ты обосрёшься, но выйдешь вовремя, сука!»… Отсмеявшись, Храмов вдруг снова стал серьёзным. — Поступай, как знаешь, Ваня. Просто за тебя волнуюсь, как бы и у тебя не начала крыша от всего этого ехать. Почему все проблемы Мирона разгребаешь только ты?

***

Леша действительно хорошо знал его болевые точки. Всю дорогу до дома неприятно царапало в груди, словно раздражение и обида сплелись в материальный колючий клубок. Сразу в прихожей Ваню окатило визгливым женским смехом. Он даже не стал душить привычно поднявшуюся волну душной злобы, не разуваясь, рванул в кухню и холодно бросил сидевшей там девушке: — Пошла вон. Лучше не думать, что отражалось на его лице в этот момент, во всяком случае, нежданная гостья молча снялась с места и скользнула в прихожую. Мирон молча смотрел в стену – окаменевшее лицо истукана с острова Пасхи, только желваки ходят туда-сюда, как поршни. Ваня, вдруг растеряв весь запал, устало привалился к стене. Они всегда так жили – начинали ссориться, едва продрав глаза, посылали вдогонку последний возмущённый вопль, уже укладываясь по кроватям. Но именно сегодня он не мог найти в себе силы на очередной виток изматывающего, бесполезного скандала. — Зачем, Миро? – только это и смог выдавить из пересохшего горла. – Ты ведь и сам не рад. Зачем? Что-то дрогнуло в неподвижном лице. И – прорвало. Слушая эту мучительную, невыносимо-откровенную бесслёзную исповедь, Ваня только зубами скрипел, дивясь собственной слепоте. Так долго и упорно выбивать из Мирона ответы, а всего-то и надо было, что заглянуть в его черновики, в ненаписанные тексты, в которых он от многого прятался. — …и он, я не знаю как, не спрашивай! И он оставил меня жить с этой вот мыслью – что я урод, что я зашкварен, и ни один приличный человек со мной на одном поле срать не сядет, если узнает. О том, что он сам со мной вообще-то спал, и не считает себя прокажённым, мне как-то не приходила в голову, как ты понимаешь. Ну и по мелочи, конечно – ты без меня пропадёшь, тебя никогда и никто не полюбит, и далее по списку. А я и поверил. До сих пор верю… Навалившись грудью на стол, Мирон говорил, говорил, говорил… Когда он наконец замолчал, Ваня сглотнул горький ком в горле и с трудом сказал: — Дело прошлое, давно пора это всё отсечь. Ложись спать, хорошо? Уже рухнув на почему-то Ванину кровать, Мирон попробовал вяло огрызнуться: — Я тебе что, маленький? Как внучок в гостях у бабушки. «Спи, золотко, утро вечера мудренее.» Но, когда Ваня к нему развернулся, он уже спал, закинув обе руки и страдальчески задрав подбородок, спал тяжело и беспробудно, чуть подёргивая пальцами, словно выбираясь на ощупь из каких-то необозримых глубин… Ваня стоял над этим человеком, постоянно проживающим страшные, не свои судьбы, и думал о любви. Этот человек был страшен не своей подлостью или предательством, нет, побойтесь Бога, сколько таких ещё встретится в жизни! Его преступная вина была в том, что он лишил Мирона способности любить, в том числе, самого себя. Этой сокровенной искры в душе лишил, само понятие любви извалял в грязи, и отправил его, такого – калечного, озлобленного – выплывать самому. А Мирон, идиот, самой жизни себе простить не может, обычной человеческой жизни, с ошибками и неудачами, наказывает себя, вытравляет из себя эту заразу, хренов перфекционист. Ваня глянул на кровать и столкнулся с пристальным взглядом очень внимательных глаз. Ладно, он – ублюдок, каких поискать, ну а ты-то кто такой, лысый мудила годков под тридцать? Что ты видишь в зеркале? Его искалечили, разладили тот тонкий механизм, который отвечает за возникновение любви, он не понимает, что ему делать с собой и с пожирающей его болью, не умеет доверять, а значит… …значит, нужно учить его всему заново. Он слепо бродит в этой кромешной тьме, натыкаясь на углы, пытается вырваться, но не знает как. Так помоги ему, возьми за руку, всё равно любишь, так окажись полезным. Спаси его! Ведь у него никого в этом мире, кроме тебя. Услышь меня и вытащи из омута Когда Ваня, раздевшись, скользнул под одеяло, Мирон дёрнулся, как от удара, сначала отпрянул, но сразу же потянулся к нему всем телом и задрожал. И дрожал, не переставая. Какая страсть, при чём тут страсть, бросьте! Знаете, как отогревают замёрзших птиц? Взять невесомое тельце в ладони, легонько покачать, согреть дыханием… Он так боялся, бедный, не верил, не мог сделать первый шаг, первое движение. И Ваня отогревал его – по миллиметру, по полградуса за шаг; гладил, пока Мирон под пальцами не отмяк, не разогрелся, шёл по его прерывистому дыханию, как по канату. И ничего – поехали, перекрестясь. И каждый робкий стон был наградой – я вырвал его из твоих лап, слышишь! Я не так много знаю о спасении, Мирон, но вот она, наша любовь – ниже пояса и выше Бога, и другой у нас не будет. И я научу тебя. Обещаю.