Просибо

В хорошую погоду мы носились друг за другом по двору и время от времени забывали, играем ли мы в пятнашки или прятки. Поэтому когда я находил его за углом дома возле забора или под реденьким кустом, то обязательно давал подзатыльник, а он, в редкие моменты догоняя и пятная меня, сразу же убегал и прятался где-нибудь возле тоненького, низкого деревца, произросшего на нашем участке из случайно и незаметно прилетевшего еще до моего рождения семечка. Несмотря на нестрогие запреты моей мамы, катались по газону возле декоративной клумбы и пытались одновременно ухватиться за свою и чужую пятку и именно с чужой сорвать сланец. И дать им же по башке, конечно. Иногда он срывал с моей макушки красную кепку с изображением Спайдер-мена, тривиально выпускающего из правого запястья паутину, и, с хохотом держа ее впереди над своей головой, драпал метра три или четыре, пока я не толкал его одним взмахом руки в плечо или спину, отчего он обязательно путался в ногах и плюхался на живот, выпустив мою кепку из маленьких и еще коротеньких пальцев. Все, что я тогда дальше делал, — это садился на него верхом и победоносно нацеплял Человека-паука обратно себе на голову, при этом злорадно гогоча. Сколько бы я потом об этом ни думал, никогда не мог вспомнить, чтобы Дэниал расстраивался или просто ударялся в истерику и слезы. Ему в те времена было, наверное, лет семь от силы. Мне же, соответственно, девять, с несколькими месяцами в придачу. Наши дома располагались друг от друга в десяти-пятнадцати минутах ходьбы, мой стоял на середине прямой длинной улицы, а его — в конце, около перекрестка. Среди живущих в этом районе Портсмута большинство составляли пожилые пары с давно выросшими и покинувшими их детьми и бездетные и одинокие женщины (в основном), поэтому наша и так небольшая разница в возрасте буквально испарялась и даже была незаметной, однако в школе она оставалась принципиальной. Мы с Дэниалом ходили в одну двухэтажную начальную школу, которая обучала совсем немного учеников и возвышалась на конце (противоположном от Дэниала) улицы, и именно в ней и познакомились, когда он, вынырнув из своего класса, не рассчитал скорость или испугался чего-то и выронил из своей папки рабочую тетрадь по правописанию с кучей разноцветных листиков, а я, проходя в этот момент мимо, почувствовал свою взрослость и могущественность и решился ему помочь и собрать всю разлетевшуюся по разным углам школы (тогда мне свойственно было преувеличивать) бухгалтерию. Дэниал тогда растерялся и раз двадцать или двадцать пять промяукал мне «спасибо», «спасибо огромное» и «извини», пока не получил свои драгоценные листы и не был отправлен мною обратно в класс, ибо выбежал из него он без разрешения своей учительницы. Я в то время не ходил к нему в гости, несмотря на приглашения и собственное желание. Не разрешала мне этого мама. Первые четыре (а может, и все пять лет) года она каждый день провожала меня до школы, затем сразу после окончания уроков забирала и считала, что до дома Дэниала идти очень далеко и что у нее нет времени меня до туда доводить, а о том, чтобы в десятилетнем возрасте отпускать ребенка одного, даже и речи быть не могло. Но Дэниала мама всегда встречала с улыбкой и радушием, уговаривала меня делиться с ним печеньем и конфетами и одинаково ругала нас с ним за испачканную или порванную одежду. Временами она утром клала мне в контейнер не один сандвич, а два, и скромно говорила, чтобы я угостил в школе своего друга. И мы действительно встречались во время ланча и, добавляя это к нашему обеду, вместе уплетали собранные нежными мамиными руками бутерброды. Кроме меня, приятелей у Дэниала больше не было. Я понимал это, когда он в полном одиночестве качался на качели на школьной площадке, когда совершенно отчужденно, словно механическая кукла, сидел за столиком в столовой в окружении ржущих и измазывающих друг друга кетчупом ровесников и тихо ел свой обед, не поднимая головы и взгляда. Когда из школы его, как и меня, забирала мама, неизменно говорившая мне, если я находился рядом: «Привет, Брайан» и «Заходи к нам в гости», бравшая Дэниала за руку и уводившая его, не давая нам с ним нормально попрощаться. Либо же в эту минуту приходила моя мать, и женщины лишь перебрасывались улыбками, приветствиями и пожеланиями, как всегда, с кучей предложений и обещаний. Я, честно признать, тоже не мог бы похвастать громадным сборищем верных друзей и товарищей, но, по крайней мере, общался со многими своими одноклассниками (и, соответственно, с параллелью) и всегда имел под рукой тех, кого можно было отправить сгонять за соком или с кем можно было спокойно побеситься во время перемены. Ну или слинять с какого-нибудь урока, зная, что мой выбранный напарник не зассыт потом перед учителем и не выдаст зачинщика, то есть меня. Но уверен, что и в средней школе Дэниал стал негласным изгоем, не особо парящимся на этот счет, однако на подобные темы он говорил не особо часто и с большой неохотой, хотя в то время в нем произошли слишком разительные изменения, о которых, возможно, вообще лучше бы было молчать. Я стараюсь оставлять эти мысли на будущее. Я никогда не считал и не собирался считать Дэниала своим другом. Тем более, братом по разуму или как-то еще. В началке обычно я называл его «малолеткой» или, в позитивные моменты, просто «мелким» и вечно задирал нос, когда общался с ним при своих приятелях или, тем более, при девчонках. Мне никогда не стоило труда менять отношение к нему в зависимости от ситуации и окружения, и это стало привычкой, хорошей или плохой — я опять же стараюсь не думать. А вообще, с девчонками отдельная тема. Наверное, еще когда я смотрел мультики по телевизору и тащился от игры в твистер, то уже хотел в будущем стать писателем. Уже одно слово «писатель» рождало в моей голове манящие образы и уверенность в богатстве и славе. А также в уважении, почете и, разумеется, в куче согласных на все что угодно девочках. Их одобрение, их заинтересованные и смущенные взгляды были для меня какой-то определенной планкой, которой можно было достигнуть лишь благодаря карьере известного на весь мир писателя. И если сначала меня больше влекли ужасы Кинга, то с возрастом я понял, что в данном деле явно выигрывают любовные и слегка фэнтезийные романы, и стал строчить для школьной газеты что-то типа истории о вполне разделенной любви между оборотнем и полувампиршей (до написания «Сумерек», кстати, тогда было еще лет пять или шесть) и до поступления в старшую школу был местной знаменитостью, многими любимой и одобряемой. В любом случае, меня всегда ждала свободная колонка, желавшая заполнения, и кучка знакомых и незнакомых ребят, требующих продолжения и описания того, что в газете печататься уже не могло. А затем все это само собой забылось. К счастью, я довольно рано понял, что для того, чтобы вокруг тебя вилось много девушек, быть писателем вовсе необязательно. Иногда даже хватает просто являться красавчиком с мерзким характером. Именно таким я и стал.