Просибо

Экономическое образование дало мне всё, начиная от умения мигом разбираться с любой документацией и заканчивая ворохом укоренившихся привычек, навсегда вшитых в кору головного мозга. Где-то на середине второго курса я понял, что наблюдаю за ежедневным изменением курса доллара более остервенело, чем за обтянутыми лосинами и юбками булками однокурсниц, а изъясняюсь сплошными терминами и канцеляризмами, разбавляя их разве что высококонцентрированным матом. Студенческая жизнь, со всеми ее взлетами и падениями, со всеми запомненными лицами и именами, пьянками и зубрежками по ночам, оказалась для меня скучной и унылой, что разительно отличалось от тех представлений, которыми я успел наполнить свою голову в школьные годы. Иногда складывалось ощущение, что настолько тоскливо и одиноко, как в Университете, мне не было никогда, а длинные бессонные ночи существуют только для того, чтобы возомнить себе более заманчивое бытие и затем вспомнить прошлое в тяжелом, беспокойном сне, оставляющем наутро свои яркие обрывки и сильное, горькое чувство ностальгии. Все первые три года, учась на бакалавра, я испытывал то угнетение, то злобу, то непонятную эйфорию, вызванную каким-то несущественным событием и проходящую быстрее, чем пик действия ЛСД. Изначально при поступлении у меня не было желания знакомиться с кем-либо, и это неизбежно повлияло на дальнейшее развитие всяческих общественных отношений между мной и другими первокурсниками, ведущими себя более мобильно и легко собирающимися в группки и компании. Помимо всего этого, я жил в частном секторе, находящемся в целой доброй миле от студенческого городка, и вел себя настолько обособленно, насколько было возможно, поэтому даже те ребята, у которых учебные программы совпадали с моей, знали меня разве что по фамилии и не горели желанием кидать заявки в друзья в Фейсбуке, так же как и приглашать на тусовки и деловые собрания. Ко мне даже не приставали во времена яростного массового сбора денег на подарок некоему однокурснику или преподавателю, а если и вообще обращались, то лишь по техническим вопросам, касающимся домашней работы или желания подсесть рядом в столовой. Наверное, мне не стоило так много и часто копаться в себе, но занимался я этим в любую свободную минуту, даже когда стоял возле писсуара или в очереди к кассе, когда жарил куриные наггетсы на ужин, и в особенности, когда касался подушки головой, открывая тем самым очередной парад безумной рефлексии, заканчивающейся искренним пожеланием счастливой смерти самому себе. Я размышлял постоянно, делая строгие выводы и вскоре отказываясь от них, упоенно догоняясь затем Фрейдом и Ницше, непоколебимо раскрывающим мне новые и новые истины. Мне вечно казалось, что я делаю все не так, и даже если я просто лежал в кровати, то все равно делал это неправильно. Для облегчения попыток поскорее заснуть на тумбе возле торшера всегда услужливо находился Кафка, взятый в студенческой библиотеке и обязательно подстраховывающий в нужный момент, однако иногда мне хотелось буквально измотать свое и так уставшее сознание глубокими мыслями, чтобы на следующее утро чувствовать себя максимально хреново и выработать наконец защитную реакцию от этих невозможных, бесполезных психических нападок. Но толку от этого было мало. В людях, окружавших меня в Университете и на улице, я не видел ничего интересного. В каждой грудастой и накрашенной девушке я упрямо разглядывал Стэйси, а каждая негрудастая и ненакрашенная вызывала смешанные чувства, граничащие с тем же безразличием. Либо легкомысленная, либо чересчур закрытая и серьезная. Либо дуреха, либо сверхумная и начитанная. Либо шлюшка, либо благоразумная монашка. А все те, что посередине, были вовремя разобраны такими же «средними» парнями. Среди них же ситуация похожая: пьющий и гуляющий болван или задротистый ботаник, альфа-самец с заоблачным чсв или закомплексованный девственник, и так далее, и тому подобное… Я смотрел на них всех и мысленно разделял на группы и подгруппы, не понимая при этом, кем являюсь я сам и к какой категории, к какому пункту меня можно было бы отнести. Это непонимание вызывало досаду и разочарование. Я стал искать новые пути к истине, и один из таких путей вскоре нашелся. Мною был заведен личный дневник. Началось это довольно неожиданно и спонтанно. Однажды еще на первом курсе, вернувшись домой с занятий, я выдрал из блокнота листок в клетку и полностью исписал его словом «блять» с той и другой стороны. Всего аккуратным ровным почерком было нарисовано 266 одинаковых слов из одних и тех же букв, и смотрелось это, как ни странно, довольно гармонично, в отличие от того, что творилось в тот момент в моей голове. На следующий день я отправился в магазин канцелярских товаров и вернулся оттуда с дневником среднего размера и с черной матовой обложкой, на лицевой стороне которой было изображено несколько желтых звездочек. Я решил заполнять его каждый день или хотя бы через день и только дома, чтобы даже малейшего шанса оставить дневник где-то в Университете или на улице не было. Но на всякий случай я подписался на обложке. После чего оставил первую запись, запомнившуюся мне дословно и утерянную теперь навсегда, со всем тем остальным, что было написано после: «Сегодня я проснулся и учился — это был хреновый день. Вчера я в то же время проснулся и учился — и это был хреновый день. Завтра я встану позже и буду учиться дольше, а послезавтра и послепослезавтра буду сидеть дома и отдыхать, заодно готовясь к семинару по философии в понедельник — все это также будут хреновые дни. Круговая порука серых будней и долгих выходных остановили воздух в моей квартире, что сделало ее вечно тихой и пустой, принимающей меня как гостя, но не как хозяина. Мне с трудом удается замедлять ход своих мыслей и не сойти с ума от чувства неудовлетворенности в самом себе. В Универе я спокоен и вежлив, но дома мне хочется перевернуть все вещи вверх дном, чтобы ощутить наконец необходимую сердцу гармонию и уверенность в завтрашнем дне. Однако единственное, что мне пока удается, — это до поры до времени держать себя в руках и контролировать мысленные процессы, если это вообще возможно. Прошло пять месяцев с начала моего обучения в Университете Штата Вирджиния, но никто из обучающихся или преподающих не вызвал в моем сознании ни интереса, ни банального любопытства. Я смотрю на людей пустыми глазами, пытаясь при этом заглянуть внутрь них и найти там какую-нибудь особенность или отличительность, но вижу только набор всем известных привычек, выражающихся в поведении и разговоре. При этом я заглядываю внутрь себя, чтобы сравнить чужие личности со своей, однако не выявляю никакого сходства, разве что в предпочтениях пить кофе с сахаром или держать руки в карманах. Это дает мне все возможности ощущать себя «непохожим на всех остальных» и верить в свою неповторимость, пускай я понимаю, что, скорее всего, являюсь таким же обычным, как другие, и просто забиваю свою голову ненужной херней. Подобный дуализм собственной идентификации мучает меня все те пять месяцев, что я учусь. Наверное, я все-таки уникален, но назвать меня, к примеру, сверхчеловеком пока что слишком рано. И это сеет новые сомнения. Порой я прихожу к выводам, ошеломляющим своей глубиной и проникновенностью и надолго оставляющим отпечаток в моем сознании. Чаще всего они касаются моего прошлого и построены на анализе совершенных поступков и самокритике, они жестки и неприятны, словно законы тоталитарного государства. После таких открытий мне хочется сорваться с места и побежать исправлять свои ошибки, но куда конкретно бежать и что именно исправлять, — я не знаю и поэтому стараюсь больше не думать либо отвлечься на какое-нибудь занятие, требующее внимания и допускающее отключение мозга. Я понимаю, что каждый человек запрограммирован на выживание, хозяйствование и в конечном счете на продолжение рода, на поиск смысла жизни и своего места в мире. Но если у человека есть семья, дом, работа и пиво в холодильнике, то смысл этой самой жизни считается им уже достигнутым. Это неотвратимо приводит к тому, что любая (даже умственная) деятельность перестает быть сознательной, и так называемое суперэго чахнет и превращается в размытое пятно где-то в глубинах сознания. Мой же постоянный самоанализ идет вразрез с теми устоями, что высказывают и дают под запись умные профессора в Университете. Я мыслю ежесекундно и замечаю каждую мелочь и каждое изменение окружающей обстановки. Я знаю заранее, кто и зачем ко мне обратиться и загодя готовлю ответ, слышу все интересные разговоры за своей спиной и помню свои выборы в тесте, проводившемся на прошлой неделе. Таким образом я уловил вчера обрывок болтовни своих однокурсников в столовой. Они обсуждали очередную вечеринку в кампусе и составляли списки для будущих пригласительных, чтобы была возможность договориться с кем надо и впустить в общежитие не тамошних ребят. Мое имя, к неожиданности, тоже было произнесено, но кто-то засомневался и произнес: «Брайан необщительный парень, он вряд ли согласиться прийти», и остальные с этим кем-то обоюдно согласились. Несмотря на полную истинность услышанного высказывания, оно меня сильно покоробило, что, скорее всего, и заставило меня по возвращении домой исписать несчастный листик матершиной. Его я прилагаю к этой записи, желая оставить на память. Также я оставляю мысль, пришедшую ко мне уже сегодняшней ночью: несмотря на все внутренние перипетии эмпирического и теоретического методов познания, несмотря на самоконтроль и самоанализ, ночные размышления и нервозные состояния, окружающие люди все равно останутся для меня оболочками, наполненными предвзятыми отношениями, временами подводящей памятью и личным самобытным опытом, а я для них есть и буду просто «необщительным парнем». Мне ужасно не понравилась та первая огромная запись. Мне не нравилось и то, что я написал, и то, как я это написал, тем более, я не чувствовал удовлетворения от того, что наконец смог собрать все мысли и превратить их в слова на бумаге. Казалось, что я вообще настрочил полный бред, не имеющий никакого смысла, но что-то все-таки заставило меня не уничтожать первый опыт ведения дневника. Я просто закрыл его и убрал с видного места, дабы он не действовал на нервы, и постарался забыть о его существовании. У меня это, конечно, не получилось. В начале второго курса я взялся за написание нового романа, надеясь в будущем закончить его и еженедельно печататься в Университетском творческом газетном издании. Не скрою, что мне хотелось обрести известность, при этом большую, чем в средней школе, и поэтому энтузиазма вполне хватало для того, чтобы каждый день писать страницу-другую на перерывах в Универе и потом еще три-четыре страницы вечером, а затем на выходных перепечатывать рукопись на ноутбук. Роман чем-то напоминал «Волка и полукровку», но теперь главная героиня была полноценной богатой вампиршей из старинного знаменитого рода, а главный герой — обычным студентом-неудачником, развозившим после учебы пиццу и перепутавшим однажды адрес доставки, попав тем самым в дом к сексуальной черноволосой красотке, что была старше всех моих бабушек и дедушек вместе взятых. Я кропотливо работал над каждым абзацем и, написав четыре полноценных главы, две из них отправил вместе с электронным письмом на почту пресс-центра студенческого совета, ожидая получить вскоре восторженный ответ вместе с согласием сотрудничества с газетой. Я сразу начал грезить о славе и некотором почете, о толике известности среди обучающихся и, несомненно, о будущей блестящей карьере, о фильмах на основе моего романа, об интервью, фанатах, плакатах, прославленном имени… Через три дня пришел ответ с ироничным отказом. Мало того, что в моем тексте «слишком много ошибок», так еще и оказалось, что сюжет «заезжен и предсказуем», а герои второсортны и плоски, как доска для серфинга. Мне посоветовали пересмотреть «Сумерки» и успокоиться, но, разумеется, не падать духом и продолжить развивать свои способности, так как «некий потенциал все же есть». Я перечитал письмо шесть или семь раз и наполнялся злобой и страшной обидой, подсказывающей, что в этом гребаном студсовете сидят одни долбоебы, не способные оценить мой неординарный стиль повествования и судящие о всем романе только по первым двум главам. В любом случае, они были неправы. Они настолько ошибались, что даже сами этого не понимали. Однако я был готов смириться с их идиотизмом. Мой роман был прекращен и забыт, как и предыдущий. Я удалил все файлы, порвал рукописи и утрамбовал их в мусорном ведре, желая сжечь это ведро где-нибудь на площадке возле дома и нассать на оставшийся пепел. Вместе с тем я хотел уничтожить и свой дневник, который все это время продолжал заполнять, но к нему у меня еще оставались некоторые чувства, не позволявшие окончательно съезжать с катушек, и именно к нему я обратился после того, как пережил глубокую депрессию, вызванную субъективной критикой какого-то остроумного очкарика из пресс-центра. Я все чаще и чаще стал взывать к своему прошлому, силясь вспомнить во всех подробностях детство и отрочество и все то, что на протяжении многих лет окружало меня в родительском доме. Сначала я просто вспоминал мать с отцом, с которыми поддерживал постоянную связь, затем описывал Линду, Дэниала, Стэйси и более размытых в сознании приятелей из школы, после начал записывать целые события и анализировал их, как мог, но все равно опасался перестараться и вновь прийти к пониманию собственной ничтожности, которого и так хватало с лихвой после фиаско с романом. Я всеми силами пытался не написать о том, что я попросту эгоцентричный придурок, каких на свете немало, и мог оправдать любой свой поступок, объясняя его с точки зрения психологии и социальной необходимости. Но во время очередного затяжного упадка настроения я не сдержался и вывел посередине страницы: «У МЕНЯ ЕСТЬ СОЗНАНИЕ И УМ, КОТОРЫЕ РАБОТАЮТ ПРЕКРАСНО. НО ТАКЖЕ У МЕНЯ ЕСТЬ ДУША, ТОЛЬКО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЕЙ Я ЗАБЫВАЮ». Эта мысль на некоторое время вывела меня из апатичного состояния и вынудила вновь заволноваться и задуматься о философских вопросах, на которые нам на лекциях уже дали все ответы. Я попробовал изменить угол, под которым я смотрел на мир, и хотя бы ненадолго изменить свое отношение к окружающим людям, приняв идеалистическую истину как главенствующую. И удача наконец повернулась ко мне лицом. На середине третьего курса я познакомился с таким же третьекурсником Кевином. Наша с ним встреча поражает своей тривиальностью и нелепостью: он забирал из нишы кофейного автомата свой стаканчик и, резко развернувшись, чуть не опрокинул на меня кипяток, ибо после пары эконометрики я неожиданно захотел выпить горячего шоколада и допустил себе глупость подойти слишком близко. Парень, к счастью, оказался ловким и успел отвести руку на безопасное расстояние, а затем извинился и улыбнулся мне настолько открыто, что около его светло-голубых глаз появилось несколько морщинок. Это обескуражило. Сейчас я с легкостью признаюсь, что даже если бы весь его кофе оказался на моей одежде и в руках у меня был ствол, то я бы бросил его и сам попросил прощения. Но тогда хватило лишь ответного взгляда и кивка, и между нами завязался разговор, продолженный в аудитории и законченный уже на улице после всех лекций, когда нам нужно было разойтись в разные стороны по домам. Мы с Кевином стали друзьями. Обойдя при этом стадию просто знакомых и приятелей. Мы были именно такими друзьями, которые вечно ходят парочкой, называют друг друга задницами и занимают очередь в столовой, считая свой денежный бюджет общим бюджетом и наоборот. Мы разве что не ходили друг к другу в гости каждый день, хотя он бывал у меня достаточно часто для того, чтобы забывать свои тетради, толстовки и оставлять йогурты, которые в холодильнике его общаги либо исчезали, либо прокисали и все равно исчезали, что казалось ему уже полнейшим кощунством. Кевин был мне дорог хотя бы потому, что когда-то посмотрел на моих Фрейда, Ницше и Канта, занимавших целую полку, и сказал, что мне стоит избавиться от всей этой макулатуры поскорее. «Зачем читать этих ненормальных фанатиков, забивая голову бесполезными идеями и теориями, если тебе в жизни эта херня совершенно не понадобится? Зачем вообще читать произведения тех, кто покончил с собой, сбрендил или помер в нищете и по сути ничего не добился? — спросил Кевин. — Лучше читай тех, кто заработал целые состояния и научился правильно жить, чтобы брать с них пример, а не размышлять до конца своих дней о сверхлюдях и совершенной материи». В моей квартире эти фразы прозвучали как нонсенс. По крайней мере, я посмотрел на Кевина, как на дебила, и сказал, что я с ним не согласен. Он просто пожал плечами и пошел на кухню за своими йогуртами. Мы проучились вместе до конца четвертого курса, а затем пошли на магистратуру и все два года продолжали общение. Тогда он предложил пойти работать, и это была хорошая идея, так как часть бабушкиного наследства, доставшаяся мне, уже почти иссякла, а просить деньги у родителей, и так оплачивающих обучение, казалось мне непозволительным. Мы пошли в одну рекламную компанию на помощников бухгалтеров, но вскоре Кевина повысили, и, доучившись, он укатил в Суффолк, умудряясь являться главным менеджером в двух союзных компаниях, занимавшихся ресторанным бизнесом. Я же нашел работу в консалтинговой компании в Чесапике и переехал туда, начав жить в снимаемой однобедрумной квартире намного скромнее, чем во время учебы, и навсегда забыв о глупом желании прославиться на весь мир своими великими бестселлерами. За год я успел превратиться в умного и расчетливого аккаунт-менеджера, знающего цену всем вещам на свете и никогда не станущего ни главным директором, ни даже его заместителем, ни даже помощником заместителя и так далее. Устроившись в социальной нише, соответствующей средней прослойке общества, я много работал и мало думал, иногда только останавливая мгновение и понимая, что пройдет еще лет двадцать-двадцать пять, и я умру прямо на рабочем столе от инсульта или инфаркта, а затем стану пеплом в красивой урне, стоящей среди таких же красивых урн среди множества стендов этих урн. Но если раньше малейшая мысль о такой смерти вызывала у меня отчаянную панику и рефлексию, то теперь я радовался лишнему выходному и уверял, что живу для себя, не обременившись ни семьей, ни кредитами, и это очень умное решение. Чувство одиночества хорошо перекрывалось голосами из телевизионного ящика, и я старался не слушать старых песен когда-то любимых музыкальных групп, потому что они могли вызвать совершенно нежелательные для рабочего состояния эмоции. Быть духовно убогим было просто и удобно, а лечить свою нервную систему — дорого и муторно. Но вдруг мне позвонил Кевин, с которым в течение всего года мы общались только по электронной почте, и в своем стиле предложил расслабиться в «Peabody Night Club», находящемся в Вирджиния-бич и славящемся хорошими коктейлями, музыкой и бешеной атмосферой. Это было в начале выходных, и я согласился. Мне не столько хотелось выпить и послушать клубняк, сколько увидеться с хорошим другом и поболтать с ним о любых вещах, не касающихся работы. Конечно, для этого лучше бы подошел бар, а не молодежные танцульки, но Кевин с таким энтузиазмом предложил мне эту встречу, что менять что-либо мне не хотелось. Я все еще помнил наш с ним последний вечер, проведенный вдвоем. Кевин переезжал в Суффолк и захотел выпить где-нибудь со мной, отметив тем самым конец беспечной студенческой жизни и начало унылой трудовой деятельности, которая закончится либо быстрой смертью, либо вначале старостью, а потом все равно облегченным вздохом и отправлением в мир иной. Мы устроили дружескую пьянку с бесконечными разговорами у меня в квартире, и Кевин набрался до такой степени, что смог только повалиться на диван и отключиться, как фонарик, у которого села батарейка. Я был под тем же градусом, но чувствовал себя более осознанно, так что спать мне не хотелось. Посмотрел на вырубленного друга и вдруг понял, насколько сильно я не хочу, чтобы он уезжал. Меня посетила отчетливая мысль, что его улыбка принадлежит только мне, и нет никого больше, кто может эту улыбку видеть. Только я могу слушать его и разговаривать с ним, потому что лишь мне дано знать и понимать, что творится у Кевина в его светлой голове. Я понял, что этот щуплый парень, что ниже меня на пару футов и легче на добрый десяток килограммов, есть для меня самый настоящий соулмейт, и вот уже завтра он возьмет такси и уедет в какой-то там Суффолк, где будет помнить меня, лишь как старого приятеля из Университета. Я не был влюблен в Кевина и не хотел поиметь его, но мысль об утрате вызвала во мне крайне трагическую эмоцию. Стало грустно. Я глядел на него и в какой-то момент не выдержал и просто ушел в спальню, чтобы там уже спокойно продолжить размышления в одиночестве. Наутро Кевин проснулся и, наверное, стесняясь будить меня, молча ушел, не оставив на сей раз ни одной вещицы или йогурта в холодильнике. Правда, вскоре мы стали перебрасываться сообщениями в электронных почтовых ящиках. И вот у меня появилась возможность снова увидеть его и послушать дорогой сердцу голос, поэтому я заранее собрался и вечером отправился на прокатном Фольксвагене в Вирджинию-бич, припарковавшись на стоянке возле ночного клуба. До встречи оставалось еще около получаса, и мне не оставалось ничего другого, кроме как прогуляться по округе и посмотреть на молодежные группы, заполонявшие практически всё близлежащее пространство и собиравшиеся забиться в одно помещение и влить в себя неимоверное количество алкоголя под безумную громкую музыку. Может, это действительно было весело. Я обошел весь клуб и вернулся на парковку, где заметно прибавилось новых машин. Между ними шнуровали молодые парни и девушки, уже немного поддатые и смеющиеся во весь голос, перекрикиваясь друг с другом забавными незамысловатыми фразочками. Я невольно забеспокоился о том, не швыряются ли тут травой или чем-то еще, и отошел к самому углу обратной стороны клуба, внимательно поглядывая по сторонам. Мимо фургончика стала проходить очередная компания, где послышался басистый голос: — Так ты отсосешь за двадцатку? Я бы не дал тебе больше пары баксов. Ему что-то ответили, и несколько глоток засмеялось, оценив, видимо, подъеб, который я не расслышал. Вскоре группа показалась, и кому-то захотелось покурить, так что три фигуры, к моему великому сожалению, заметили тот укромный уголок, где я устроился. Пришлось постараться выглядеть деловито и немного отойти.   — Твой член короче сигареты, так что будь поскромнее, — донеслась до меня какая-то ответная фраза, и я в который раз посмотрел, сколько времени. Свет от фонарей на стоянке был хреновый. — Тогда давай за десять с отверткой, — продолжал торговаться все тот же грубый голос, принадлежавший высокому парню, стоявшему вместе с остальными в паре метров от меня. — Да он тебе за пепси-колу горловой сделает, — встрял второй, по-женски встряхивая своими длинными волосами. — Двадцать, и точка, — наконец стал узнавать я самый тихий голос из всех и все-таки с любопытством взглянул в их сторону. — У меня с собой только три пятерки. — Это твои проблемы. — Малыш, ты поосторожнее, — хохотнул второй и снова взмахнул патлами. — Он тебе двумя пальцами шею сломать может. Первый пробормотал какое-то матерное прощание и резко развернулся, толкая своего веселенького дружка. Они быстро пересекли стоянку и скрылись за углом, не замечая, как я провожаю их глазами. Затем я повернул голову в сторону гордой шлюшки, докуривающей в темноте сигарету. Он оказался невысоким брюнетом в серой толстовке, узких джинсах и с рюкзаком за спиной. Он медленным, манерным движением стряхнул на землю пепел с сигареты, выдохнул дым и встретился со мной взглядом. Это был узнанный мною без всякого сомнения, повзрослевший и бесповоротно изменившийся Дэниал.