нравится то, что меня разрушает.

бакуго кацуки неотрывно наблюдал за невероятно красивыми фиалками, которые навязчиво стояли посреди стола, когда у него зачесалось в носу. горло неприятно сжалось, будто проглотил целый кусок льда разом и не поперхнулся. он почувствовал дрожь в коленках, неуловимую, казалось бы, почувствовал, как холодок прошелся по телу, но боль прошла быстро и больше не возвращалась. чувства улеглись, будто плед на поляне: ровно, без складок, бакугоу не волновался и не хотел. он жил так, как жил – даже смирился, понимая, что ни к чему слезы не приведут, только к большим отметинам, которые все больше и больше заполняли его тело, как и стебли. бакуго кацуки неотрывно наблюдал за его волосами: такими непослушными, пробор такой неровный и цвета смешались, что хотелось хихикнуть от того, каким он был нелепым иногда. но сердце сжалось так, как будто стебли облепили его со всех сторон и сжимали постепенно, с целью раздавить на мелкие куски. в носу зачесалось и хотелось чихнуть, легкие заныли и кацуки задрожал, когда его взгляд сменился на жалостливый. тодороки шото сделал вид, что ничего не заметил, ничего даже не крикнул в след и не пошутил, когда бакуго выбежал в сторону уборной: наклонился над раковиной, закашляв со всей силы, чувствуя, как горло дерет и прикус горечи во рту вместе с металлическим. ненавистные лепестки анемоны, такие светло-синие, такие, как его правая-та-самая-сторона, контрастно сочетающиеся с кровью. бакуго кацуки неотрывно наблюдал за цветами в слегка пожелтевшей раковине, вспоминая его лицо, кровь на его лице. и безжалостный, раздирающий уши смех, когда он запустит нож в кого-то еще. бакуго кацуки был бы не против, наверное, если бы нож полетел прямо в него: было бы намного приятнее умереть так, истекая кровью, а не когда ты задыхаешься от подступающего кашля прямо посреди боя, думая, как скрыть это. деку это не объяснишь: он тебя схватит, запрет в подвале и оставит там гнить, другие лишь засмеют так, что будет легче сыграть в русскую рулетку, заполнив почти весь барабан, кроме одного отверстия. он не просил этих чувств, никогда не просил цветов, которые символизируют лишь безвыходность и грядущую смерть. ему было до ужаса больно, больнее, чем когда на его венах вырезали сердца, больнее, чем его пальцы выворачивали и под ногти совали кусочки дерева. тодороки протягивал бакуго какое-то лекарство от кашля, говоря, что ему стоит подлечиться и не затягивать с этим – носить ему супчик в постель никто не будет. он соприкасался с ним пальцами, благодаря, заикаясь. но понимал, что, несмотря на это, его главный цветок смерти был невероятно далеко и дотянуться совсем невозможно. а сердце болело с новой силой, когда он смотрел на яойрозу, стоило ей посмеяться над его глупой шуткой. анемоны только наваливались с новой силой, и он быстрее уходил из комнаты, слыша мерзкое девичье «чудик, наконец, свалил». тодороки наблюдал за ним много и почти неотрывно, сверля глазами так, будто надеялся просто испепелить взглядом. иногда это даже срабатывало: бакуго убегал, поджав хвост и он его не видел целый день – тем и лучше, ибо черные розы он не любил. они были невероятно скучны и тривиальны, их никто не любит и никогда ни за что не вспомнит, даже когда он комкал простынь, выгибаясь, будто злой волк, выплевывая кровь и ощущая шипы в себе. ядовитые шипы этим проклятым чувством, которого он даже, блять, не понимал. тодороки шото вообще мало что понимал, отнекивался и шутил только бесконечно, улыбаясь так, будто каждый день – это новый год, а он – санта клаус, который пришел тебя выпотрошить к чертям собачим. он понял все так быстро и молниеносно, когда деку запустил свою костлявую пятерну сопляку в волосы. кацуки бакуго покраснел, тодороки шото тоже, и его горло тоже, когда шипы впились в кожу, а легкие сжались с новой силой. кровь впервые стала ему ненавистна, потому что он устал ее отхаркивать раз за разом и медленно умирать. тодороки начал думать так романтично, что хотелось блевать, блевать этими цветами так долго, чтобы с самым корнем оно ушло в канализацию и не возвращалось, потому что его тело было опустошено. он был сплошным белым полотном, даже момо, сидя у него на коленях, волновалась за его состояние. он говорил «все отлично», он говорил «да забей, просто устал», но на самом деле он смотрел на него, вжираясь взглядом, потому что рядом с ним лето становится южной теплой зимой. тодороки очень сильно хочет сказать «возвращайся и прикоснись ко мне», тодороки так хочет почувствовать его самого и защитить, когда гребанные розы с красноватым оттенком и кровью заполняют организм, убивают так постепенно, что вместо рычания ночью он просто скулит. он умирает, поэтому, господи, умрет тихо и без банальщины, а найдут его тело обросшим в уже потускневших и сгнивших цветах. таких же сгнивших, как и он сам, в принципе, что справедливо и иронично. а бакуго кацуки неотрывно наблюдал за невероятно красивыми фиалками, и думал, почему он просто не может отказаться от этих чувств. думает, чтобы делал, если бы вместо анемон, что уже переполняли горло и забивались в нос, были красивые, но еще более ядовитые фиалки, проникающие в мозг, будто электричество. наверное, ему было бы намного легче: убили бы быстрее, хоть и болезненно. а сейчас его душат каждую секунду, когда он смотрит на тодороки шото, когда говорит с ним, когда они находятся в одном комнате, здании, городе, стране, м и р е. его сердце бьется так сильно, что устает, оно скоро просто разорвется и он умрет. считает до этой секунды. а тодороки шото зайдет в комнату, где он сидит с фиалками, со слезами на глазах и дрожащими коленками. наклонится так близко, что можно было заметить, что разноцветные глаза также слезятся от усталости, боли и скорейшей агонии, что уже дышит в спину и вот-вот приобнимет. шото лежит на облаке, наблюдая, как люди бегают туда-сюда по часовой и рычит, но сейчас он просто хочет обнять(прикоснуться)почувствовать. не хочет быть своей матерью или отцом: он хочет спасти, помочь, прижать к себе так сильно, показать свои розы, показать то, как он умирает, показать эту кровь, чтобы сердце забилось с новой силой, а цветы ушли, ушли так быстро, будто их никогда не было. — кацуки, - до него доходит запах сигарет, такой отвратительный, но тодороки пропах им весь от корней до носок, - кацуки, я тебя (люблю) ненавижу. пожалуйста, (обними) сгинь из (меня) моей (скорее) жизни.