Завтра будет дуть завтрашний ветер

Где-то наверху хлопнула дверь, и лестничная спираль запела перестукивающую мелодию легких нисходящих шагов. Мелькали ступени, мелькали над ними белые мыски туфель, частил по затылку мягкий хвост. Она торопливо сбегала, придерживая розовую сумочку на длинном ремешке и зажав нос, чтобы свежевыкрашенные стены не осквернили ее своим смрадным дыханием. Впереди мелькнула улица, и лестница сразу оборвалась, по вечно ледяным напольным плитам пролетели смазанные шаги, бесшумно трепыхнулась узенькая стеклянная дверь – последняя граница перед бесконечным жаром лета. Снаружи все утопало в густом рыжем солнце. Его сияние запорошило улицу, забилось в стоячий жаркий воздух; оно осыпалось пешеходам на головы, лоснилось на плечах, погребая под собой остальные краски; гуляло по тонким разлетам облаков и далекому небу. Гудел жаром воздух. Деревья, затянутые в патину, отяжелели, поникли бесчисленными листьями-пластинками. Задребезжала дорога, вынесла из-за поворота и потащила по выцветшему своему полотну старенький пикап с дрожащими коробками фруктов для лавки Акаминэ-сана из переулка напротив. Девчушка замерла на обочине, проводила жадными глазами машину: вечером стоит наведаться за фруктами – сладкими мохнатыми персиками и черноглазым виноградом для матери. Рот наполнился миражом будущей сладости, она сглотнула. Тут в сумке пискливо зашелся телефон, и, спохватившись, она сорвалась вправо, к перекрестку. Ее детство прошло здесь, и знакомые, стертые черты мест пролетали, едва замечаемыми темными глазами с ершиками накрашенных ресниц. Сверкнула лента широкой дороги, до сих пор видящаяся как блестящая спина гигантской змеи. Ложился под ноги незатейливый узор брусчатки, сбивалось дыхание от быстрых шагов, хлестали складки короткой юбки – волна предвкушения гнала вперед, где ее ждали. В ближайшем проулке вдруг раздался знакомый высокий мальчишечий голос: «Юске-кун!». «Неправильно, неправильно, - зашелся рой детского смеха. – Снова демон ты, Йори-кун». Она замедлила бег, пошла шагом. Разноцветные пятна футболок, черноволосые сверкающие головы склонились над сидящим на корточках соседом с этажа ниже. Он сгорбился, отвернулся, глаза завязаны газовым шарфом, верно с шеи чьей-то матери. Остальные закружились, заскакали вокруг него, затянули нестройными голосами песенку: «Кагомэ, кагомэ, птичка в клетке, когда же ты выйдешь...» Снова пикнул телефон - нужно бежать, она рванула дальше, встречая лицом жаркий ветер, собирающий с висков влагу. Позади донеслось громкое хоровое: «Кто стоит у тебя за спиной?», и девочка вздрогнула всем телом. В детстве она тоже играла в эту игру, но никогда не любила ее. Воздух всколыхнул заливистый детский смех. В этот раз Йори-кун угадал. Школьницы сгрудились у перекрестка нетерпеливой птичьей группкой: шелковые ленты волос в ярких пятнышках заколок, частые вспышки певучего смеха в прерывистом стрекоте фраз и гуляющий шепоток меж таинственно склоненных голов. Вот одна оглянулась, заприметила, помахала. «Идет, идет», - сообщила остальным. Все тут же заозирались, тоже замахали. Ее встретили, мягко пожурили за опоздание и тут же об этом забыли, снова принялись решать, куда пойти. - Поехали гулять в Синдзюку, - нетерпеливо повторила Рури-чан, - там распродажи. - Правильно, - поддержала Айко-чан, - к тому же брат Фумико-чан работает около станции в кафе, а у них очень вкусные пирожные. - Моему брату семнадцать, и у него есть девушка, - строго откликнулась названная Фумико-чан. – Хватит по нему страдать. - Скажешь тоже, мне почти столько же. Все снова загалдели. Единого мнения не было. В возникшей паузе заговорила Мика-чан. - У Сакаи-куна сегодня день рождения, он приглашал. Можем пойти все вместе. - Мика-чан, ты так говоришь, потому что встречаешься с Яно-куном, - возразила Рури-чан, - а мы их не слишком-то знаем. Мика-чан пожала остренькими открытыми плечами. Сегодня она надела невесомую розовую блузу и узкую короткую юбку - совершенно неподходящий наряд для прогулок по магазинам. Рури-чан нахмурилась, сурово взглянула на Мику-чан, но та глаз не отвела, ответила безразличным взглядом. - Как хотите, - сказала она, - но у него родителей нет, и к тому же удалось раздобыть пиво. - Вот еще, променять распродажи на пиво. Хочешь, Мика-чан, сама туда иди, мы поедем в торговый центр, – Рури-чан вздернула подбородок, покосилась на сконфуженных девочек. – Кийоко-чан, ты что молчишь? Поедешь с нами или с Микой? Кийоко потупилась на асфальт. Секунды назад она без сомнения отравилась бы с Рури-чан, но теперь, когда сердце заходилось в безнадежном восторге, а в голове пульсировало заветное имя, она, прикусив губу и смяв глянцевый бок сумки, пробормотала, что пойдет с Микой-чан. Раздалось шушуканье. - Разве не ты больше всех ждала распродаж и копила деньги? – недовольно поинтересовалась Рури-чан. - Мика-чан из-за парня своего идет, а ты-то зачем? - Прости, Рури-чан, - выдавила Кийоко, изнемогая под взглядами четырех пар глаз. - Кийоко-чан так решила, нечего на нее давить, - заявила Мика-чан и притянула ту за плечи. Кийоко застыла – Мика-чан была очень мягкой, горячей, пахла фруктами и карамелью. Рури-чан фыркнула, но ее не поддержали. - Фумико-чан, ты что решила? – спросила Айко-чан. Та, отводя глаза, выбрала поездку в Синдзюку. Рури-чан одобрительно кивнула и тут же быстро-быстро, словно боясь, что девочки передумают, погнала их к метро. Кийоко и Мику-чан она больше не замечала. Меньше минуты, и те остались вдвоем. Они шли по раскаленному тротуару. Мика-чан в босоножках на каблуках на голову возвышалась над понурой Кийоко. В школе они мало общались, хотя учились в параллельных, Мика-чан дружила с Айко-чан и единственная из всех встречалась с парнем. Их всегда было много вокруг нее, и Яно-кун совсем недавно занял место рядом, заменив всегда немного сонливого мальчика из соседней школы, имени которого Кийоко не знала, но часто видела в магазине, когда покупала для матери овощи к ужину. - Кийоко-чан, спасибо, что пошла со мной. Кийоко кивнула и тихонько вздохнула: - Рури-чан рассердилась. - Не бери в голову, Рури-чан упряма, но увидишь, завтра сама будет с огромными глазами расспрашивать тебя о сегодняшнем вечере. Она показала, какие глаза будут у Рури-чан, и Кийоко рассмеялась - от сердца отлегло. Рури-чан всегда поддерживала Кийоко, и то, что сегодня та вероломно променяла ее на другую, давило грузом вины. - Кийоко-чан, - вдруг сказала Мика-чан. – Ты пошла со мной, потому что там будет кто-то, кто тебе нравится? Кийоко задохнулась, на миг сдержала шаг, неловко оступаясь и этим выдавая себя с головой. - Я такое сразу вижу, - словно не замечая ее волнения, продолжила Мика-чан. - Кто это? Скажешь? Кийоко замотала головой. - Ладно, - легко отступилась Мика-чан и с грустинкой добавила: – Вероятно, я сама пойму. Ты ведь прозрачная, как стекло. Кийоко надулась было, но Мика-чан так заливисто рассмеялась вишневыми губами, что обида сразу прошла. - А ты, - несмело спросила Кийоко, - любишь Яно-куна? - Как неожиданно, - откликнулась Мика-чан и подняла лицо в восковую синеву неба. В глубине ее голоса растаял, так и не набрав силу, надрывный звон. – Наверное, такой прямой вопрос заслуживает честного ответа, да? – лукаво спросила она и вздохнула. – Сейчас я, пожалуй, влюблена в него, но кто знает, буду ли любить его завтра. - Завтра? – повторила одними губами Кийоко, непонимающе повернув голову к Мике-чан. Разве такое возможно? Она не спросила, но от той обыденной уверенности в словах Мики-чан горло запорошило досадой. У влюбленности был конец. Вечность вдруг уменьшилась до выцветшего, размытого утра, в котором однажды проснется сама Кийоко, и лелеемый образ уже не будет сиять перед глазами. Кийоко закусила губу, замедлила шаг, вдруг потерявшись среди опаленных одинаковых домов и мертвой с пылающим асфальтом улицы; от сладкого запаха Мики-чан стало нечем дышать, будто его приторность вымарала воздух вокруг, стало тошно – слова подруги разорвали чудесное настроение. Мика-чан, не замечая перемены, свернула, и Кийоко уже неохотно последовала за ней. Их встретил вытянутый тупичок с ощетинившимися стройными пучками бамбука и совсем молодыми приунывшими кленами на зеленом плюше аккуратных клумб. Меж деревьев выплывали один за другим разделенные узкими пролетами дома с темными окнами в пыльном пушке и словно жженое золото крышами. Мика-чан остановилась перед стрельчатой калиткой, увитой белым вьюном и клематисами, отворила ее. Оглянувшись на притихшую Кийоко, мазнула приглашающе головой. В доме оказалось душно, пахло множеством людей. Вдалеке шипяще и волнующе потрескивали осколки музыки. Мика-чан нетерпеливо запрыгала на одной ноге, потом на другой, скидывая босоножки. На лице жадное любопытство; сжались ноздри, Мика-чан принюхалась, будто маленькая розово-рыжая гончая. Кийоко же долго пристраивала туфли, на маленьком квадрате перед выходом не было и клочка свободного места. Гостей оказалось гораздо больше, чем представлялось. Кийоко оглядела смуглые обувные горки, рожденные пылкой юношеской небрежностью, среди них серебрились, зеленели, сверкали камнями редкие вкрапления, значит, здесь были и девочки. Возможно ли угадать, в чем он пришел? Взгляд Кийоко поплыл по щербатым вершинам, но тут Мика-чан заторопила, и пришлось со вздохом оставить поиск. Они прошли в гостиную, гораздо большую, чем могло показаться снаружи, матовую и светлоглазую, с распыленным солнечным отражением. Посередине плавно растянулись низкие темно-синие близнецы-диваны, люстра протянула длинные руки-колбы к столику в форме огромного ледяного куба. Кийоко восхищенно охнула, казалось, прикоснись к нему, на пальцы плеснет студеным холодом. На стенах странные тройные картины, забрызганные красками, на глянцевой консоли под ними ряд орхидей с похожими на крылья белых бабочек цветами. - Мама Сакаи-куна – дизайнер, - шепнула Мика-чан. Голоса звучали на втором этаже, перемежаясь с эхом ревущих автомобилей, и Мика-чан, найдя руку Кийоко, сжала ее, потянула за собой по лестнице вверх. На вершине слепило переливающееся пятно. По ступеням разлились солнечные лужи, и, ступив в них, подошвы ног тут же налились теплом, отдавшимся щекоткой в затылке. Кийоко зажмурилась, улыбнулась, задор потихоньку возвращался. Шестеро собрались в комнате. Визжали колеса, рвал воздух рев моторов, две машины неслись по чернявой электронной трассе. Двое играющих, в одном из которых Кийоко узнала самого Сакаи-куна, ловко мчали свои болиды; остальные, - кто на кровати, кто на полу, - воодушевленно обсуждали гонку и подбадривали соперников. Нужного ей человека не было. Сакаи-кун мельком скосил глаза, кивнул, приветствуя, и снова уставился на экран. Его болид уступал. Мика-чан порхнула вперед, упала рядом с Яно-куном, бойко, но непонятно забормотала тому в ухо. Яно-кун смущенно заулыбался. Кийоко несмело присела рядом, стараясь не задеть серебристо-зеленый островок банок. Люди в комнате были ей незнакомы. Сакаи-кун учился в параллельном, но никто из присутствующих не был из его класса. Кийоко приуныла, затеребила подол юбки. Может, он не смог? Возможно, его и дома-то сейчас нет – ведь еще каникулы. Сакаи-кун вдруг горько воскликнул и с разочарованным рыком упал навзничь. Цифровые зрители чествовали победителя – смуглого, будто слишком вытянутого мальчика с черточками глаз и твердым неулыбчивым ртом. - Хасэгава-кун выиграл, - радостно объявил девичий голос откуда-то с кровати, и зрители настоящие присоединились к поздравлениям. Сакаи-кун чертыхнулся и потянулся за новой банкой пива. Он встретился взглядами с Кийоко, недоуменно нахмурился. - С днем рождения, - поспешно сказала Кийоко, и, подумав, неловко добавила: - Ты все равно хорошо играл. Сакаи-кун посветлел лицом. Он щелкнул замочком банки и, усевшись на полу, начал пить. Кийоко заметила, как необычно порозовели у него щеки и на шее наметились нечеткие красноватые разводы. - Ты с Катаямой, что ли, пришла? – спросил он. Кийоко склонила голову. - Извини, ты меня не приглашал. И я без подарка. Сакаи-кун почесал макушку, смешно вздыбив волосы. Кийоко незаметно прыснула. - Тут многие без подарков, - заявил он. – Это же не детский день рождения. Эй, Яно, - ворчливо продолжил он уже в сторону, - хватит обниматься. Послышались быстро приближающиеся шаги, дверь с хлопком отворилась, впуская еще двоих. Кийоко застыла – он все же пришел. Очевидно, только что был в воде, короткие волосы топорщатся так, что рука сразу зачесалась их пригладить; футболка в серых мокрых пятнах, штанины шорт небрежно подвернуты, темнеют волоски на ногах. Кийоко отвернулась, не в силах успокоить вырывающееся из груди сердце. Лицо стегнуло жаром смущения. Хоть бы никто не заметил. Она принялась рассматривать стену, завешанную плакатами огромных гоночных болидов. Пристрастия Сакаи-куна были совершенно мальчишечьими. - Долго вас ждать? - недовольно поинтересовался один из пришедших. – Сакаи, не наигрался еще? - А вы, что ли, ждали? - лениво спросил тот. – Вот уж не думаю. В ответ ему хмыкнули. Снова шикнуло открываемое пиво. - Будете? - Нет, - раздался голос. Кийоко стиснула кулаки – она его не слышала с окончания семестра. - Идемте, правда, купаться. Мы с Нитами едва вылезли. - Идемте, - поддержала Мика-чан. – Я купаться не буду. Но на тебя, Яно-кун, посмотрю. - Ладно, - согласился Сакаи-кун, отставляя пустую банку, - пошли, что ли. Раз все так хотят. Кийоко сняла сумочку, побоявшись, что телефон может намокнуть, и пристроила ее около кровати. Поднялась и в общем потоке вышла из комнаты. На плечо упала рука, карамельная сладость вновь затронула ноздри. Мика-чан задорно подмигнула, широко улыбаясь поблекшими губами. Но тут с другой стороны тоже сдавило, Кийоко вздрогнула, глаза Сакаи-куна пылали не меньшим весельем. Кийоко повела плечом вперед, чтобы освободиться, но ей не дали, с хохотом свели вниз, через гостиную вывели на задний дворик, где вздымался огромный надувной бассейн. Не прошло и минуты, как окрестность заполонила обезумевшая ватага первобытных людей. Мика-чан громко выкрикивала из маленького тенистого убежища, овациями встречался каждый кульбит, неизменно устраивавший, как им обеим, так и двум незнакомым девочкам, расположившимся чуть в стороне, теплый водопад. Кийоко жалась к самой стенке, малодушно прикрываясь Микой-чан, и из-за ее подвижной мокрой юбки лишь с одной фигуры не сводила взгляда. За месяц, что она его не видела, он изменился, время это сделало или всего-навсего солнце, неизвестно, но, кажется, плечи стали чуть шире и волосы теперь совсем короткие, интересно, осенью снова будет их отращивать? А вот голос остался прежним, хотя у многих, например, у Нитами-куна погрубел, стал ниже. Мальчикам идут такие голоса, и ему, конечно, пойдет тоже. Солнце уже порядочно напекло макушку, когда Кийоко почувствовала дурноту. Шепнув Мике-чан, что пойдет внутрь, она, полуоглохшая и мокрая, пошатываясь, вошла в дом. Снова с любопытством прошлась по гостиной, нашла часы и, вздрогнув, побежала по лестнице, в комнату Сакаи-куна, к сумочке. Вздох облегчения – мать пока не звонила. Кийоко, улыбаясь сама себе, расчесала волосы, пригладила усыпанную мокрыми пятнами юбку. И спохватилась - находиться в комнате мальчика было неуместно, она встала, чтобы выйти, но тут заглянул он. - Вот ты где, - облегченно сказал, заходя в комнату, - думал, сбежала. Я принес воды. Жарко, да? Он нашел ее, это показалось невероятным. Кийоко кивнула, беспорядочные мысли не складывались в слова. Она взяла протянутый стакан и мелкими глотками начала пить, наблюдая из-под полуприкрытых ресниц. Завороженность качалась в ней, Кийоко гладила взглядом плавный контур лица, мягкое закругление подбородка, запорошенную светом черноту зрачков, в середине которых замерла ее собственная крохотная фигура; у него белел пух на щеках, а нос был маленьким, но очень круглым, с широкими ноздрями, и от того внешность его казалась Кийоко очень миловидной. Вот бы так стоять, смотреть и ловить неловкий ответный взгляд. Кийоко вертела стакан, пахнувший смотрящим на нее человеком, понемногу отпивая, но вовсе не утоляя жажду, а чтобы растянуть это неожиданное и от того еще более чудесное время; запечатать их двоих в этой комнате с бегающим по полу солнцем и прозрачным духом чистоты. Тишина оседала им на плечи все растущей неловкостью, и тогда Кийоко, едва проталкивая слова, поинтересовалась о его каникулах. Оказалось, они тянулись также как у нее: жаркие, незаметные дни, распухшие от безделья и неги; в одном бесконечном потоке неслись они к вратам осени, когда тротуары вновь станут просыпаться под бесконечное шуршание одинаковых ног, а воздух захлебнется в водовороте бессмысленных разговоров. Голос тек по венам Кийоко, наполняя их другим человеком, и вскоре стало казаться, что еще немного, и она лопнет от переполнявшей сладости. Он спросил о ее лете, и Кийоко ответила, с улыбкой повторяя все те слова, что были только-только произнесены. Он понимающе рассмеялся. Вода неожиданно закончилась, и вместе с этим переливающаяся глубина счастья породила мысль, невероятную и привлекательную. Возможно, этот мягкий взгляд дал толчок, а может, плывущий, убаюкивающий голос в пространстве, заканчивающемся сразу за их спинами, дрожащее ожидание или его пронзительно заблестевшие вдруг глаза придали Кийоко смелости шагнуть наконец к первому в ее жизни признанию. Она медленно опустила стакан, прижимая его к животу, и вдохнула. Одновременно в комнату заглянул Сакаи-кун. - Попались, - с понимающей усмешкой заявил он, обтирая их вязким взглядом. Кийоко вспыхнула. - Вовсе нет! И за эту секунду размылось притяжение, стыд безжалостным огнем хлестнул по щекам. Она ринулась вон, через узкий проем, мимо лица со сквозящей улыбкой, обжигая плечо о жаркую влажную грудь. По лестнице вниз, и только там, наткнувшись на ледяной стол, она снова задышала. На диване неторопливо листал журнал Хасэгава-кун. Взлетали и опадали мозаично яркие страницы в глянцево белеющих мазках. Кийоко прошла на кухню, опустила в раковину стакан и поежилась: ее изучали, вдумчиво, без стеснения, совершенно неудобно. Почему так тихо? Где все? Должно быть еще купаются. Надо найти Мику-чан. - Яно увел ее, - сказал Хасэгава-кун. Она произнесла это вслух? Кийоко повернулась, сталкиваясь взглядами. Меж ней и Хасэгавой-куном протянулась, словно невидимая нить, легкая напряженность. В его впалости коричневых щек, кротких бровях и будто наметанной линии губ, в монотонном спокойствии, неразговорчивости и налете чопорности она нашла нечто безжизненное, он казался загнутым в самого себя, человеком без контура, странно подходившим этой комнате, но совершенно не сочетающимся с людьми. Пора уходить, если Мики-чан здесь уже нет… На лестнице заиграла топающая мелодия быстрого неуверенного спуска. Сакаи-кун, заложив руки в карманы, ступил в гостиную, подмигнул растерянной Кийоко. Небрежно устроившись на диванном подлокотнике он, ухмыльнувшись, повторил, что Мику-чан увел Яно-кун. А что собирается делать сама Кийоко-чан? - Мне тоже пора домой, - ответила она, стрельнув глазами на второй этаж. Там было тихо. Сакаи-кун, выпятив нижнюю губу, понимающе закивал. - Кийоко-чан понравилось у меня? – поинтересовался он. Киоко быстро кивнула и стиснула бедра. Некстати захотелось в туалет. Она, заикаясь и краснея, спросила. Конечно. Сакаи-кун протянул руку, указывая направление, и Кийоко пошла, провожаемая веселым фальшивым напевом под возобновившийся шелест страниц. Когда она вышла, тишина была такой безупречной, что ладони сковал холодок. Кийоко прошла гостиную, замечая на диване пестреющий обнаженными листами журнал, Хасэгавы-куна не было, и Сакаи-кун не сидел больше на подлокотнике. Кийоко мысленно прося прощения за то, что не удастся попрощаться, рысцой пробежала по коридору к выходу, перед ним присела, чтобы надеть босоножки, но их не оказалось. Она непонимающе водила глазами по пустому полу. Пропала вся обувь. Кийоко оглянулась, ища, куда ее могли убрать, но вокруг были лишь пустые, в голубых разводах, стены. Вдруг стало не по себе, Кийоко судорожно перевела дух. Кто-то по ошибке обул ее босоножки, или же над ней решили подшутить? Она сжала сумочку, призывая успокоиться. Ничего страшного все равно не произойдет. Может, даже стоит подыграть. Или позвонить Мике-чан, рассказать, в какую глупую ситуацию попала. Впрочем, не получится, номера телефона Мики-чан у Кийоко не было. Движение она, занятая мыслями, уловила не сразу, тень успела вырасти, человек подошел вплотную. Учуяв знакомый запах, Кийоко обернулась.