Завтра будет дуть завтрашний ветер

Было хорошо, мирно. Холодный полдень расцветил пустую улочку голубоватыми тонами, матовой навесью затушевал дома и машины. Вместе с рыхлым ветром сюда завернул высокий человек, тёмно и строго одетый. Он прошел по розоватому тротуару, топча подрагивающую ржавчину листьев, мимо агонизирующих гортензий и галереи велосипедов рядом с красной аркой зала пачинко. На углу улицы серело плечо нужного здания. Под толстым слоем солнца раскинулись две низкие ступеньки, на миг потревоженные рваным лоскутом тени. Дверь бесшумно отворилась, вовлекая посетителя в облагороженную смертью тишь. Он назвался администратору и почти сразу был пропущен в прохладную глубину коридора. В зале, куда он вошел, чтобы почтить память усопших, уже был человек. - Киеши, - оглянувшись, сказал Ханамия. – Пришел. Киеши приблизился. В желтой, вытянутой луковичкой нише, стояла урна, рядом курилась палочка, дым путался в невесомых скрученных лепестках лежащей лилии. Ханамия подготовился к встрече. - То, что о тебе говорят, правда? – спросил Киеши, бесцеремонно рассматривая его: тускло-молочный цвет неприятно выбелил лицо, придал ложную плоскость. Недвижимые глаза смотрели на урну. - Не поприветствуешь их? Киеши порывисто развернулся и, склонившись, замер перед алтарем. Потекли секунды бессловесного монолога. Киеши выпрямился. - Я не знаю, что тебе говорят обо мне, - сказал за его спиной Ханамия. - Говорят, что генеральный прокурор собственноручно подписал приказ о твоем увольнении. - Он бы не осмелился. - Неужели. - Чем выше должность, тем страшнее уязвимые места. Даже слово или желание можно обратить против. - В таком случае, слухи лживы, - он не спросил, сказал, но Ханамия ответил: - У меня свои изъяны. И ими точно также пользуются. Киеши поколебался, но решился задать вопрос прямо. - Что с тобой сделали? Ханамия, даже не повернув в его сторону голову, бросил: - Ничего, с чем я бы не справился. Слова прозвучали предельно твердо, Киеши машинально кивнул. Но не поверил. Вопросы бились в голове, но каждый, произнесенный вслух, звучал бы унижением. Ханамия, как ему показалось, выглядел бледнее. Широкий ворот водолазки погружал острую линию подбородка в шерстяной темно-синий плен, руки не покидали карманов, глаза ясные, неприятно шелковые, чужие. Он смотрелся как человек, завершивший ход вчерашней жизни, но пока не нащупавший путь сегодняшней. - Ханамия…- тихо и хрипло начал Киеши, но тот сразу вскинулся, повернулся. - Даже не думай предлагать мне подобного, - свистящим шепотом произнес он и, чеканя каждое слово, добавил: - Я не стану одним из вас. Киеши заметил короткие терракотовые трещины на белках широко раскрытых глаз. - Я своей цели достиг. Все, что случилось после, меня не касается. - Какой цели – переиграть меня? – с досадой спросил Киеши. - Нет. Не проиграть себе. Это самая высокая мораль, и она соответствует моему эгоизму, благодаря которому я выверяю каждое действие и достигаю результата, нужного лично мне. Пусть даже он противоположен изначальному, - он замолчал, спросил: - Знаешь, почему я все-таки выиграл? Потому что ты до самого конца заблуждался на мой счет. Киеши тяжело выдохнул, потер большим пальцем переносицу. - Твое ликование звучит кощунственно. И уж тем более сейчас неуместно упоминание выигрыша. - Отчего же? Каждый уничтожает себя по-своему. Только у некоторых получается слишком хорошо. Это цена закона, который, отсекая жалость, двигает нас вперед. Киеши посмотрел на алтарь, где бесчисленными пылинками переплелись две законченные жизни. - Если бы я знал, о какой цене речь, то отдал бы тебе лавры еще до начала нашей встречи. - А я бы в этих днях ни минуты не изменил. От оброненных небрежно и будто бы с улыбкой слов он вздрогнул, повернулся к Ханамии и наткнулся на открытый, хлесткий взгляд. В душе вспыхнула искра азарта, осветив на миг возможную точку их нового схода. - Это признание тоже соответствует твоему эгоизму? – бархатно спросил он. Ханамия его тона не принял: - Почему тебя тянет ко мне? – повторил он вопрос, заданный несколько дней назад, но теперь слова были помечены угрозой, затаенной властностью. Смоталось в тугой узел то бесконечное мгновение, пока Киеши молчал, рассматривая холодные отсветы на черных волосах. Потом раздался его искренний голос: - Не знаю, ты ли меня тянешь или то, что есть в тебе. Он спустил взгляд на лицо, неподвижное, стеклянное, с ватным блеском в глазах. Ханамия хищно ждал продолжения. И тогда Киеши честно ответил, зная, что это вызовет злость, зная, что это будет оценено: - Вера в свой разум, злые, вечно ищущие глаза; грани, что ты играючи стесываешь до основания, и умение отказаться от самой привлекательной ноши. Удивления не было. Взвилось и опало пламя в глазах. Ханамия ждал этот – неприятный – ответ. - То есть то, чего лишен ты, - последовало замечание. - Вероятно, так. - И что, я тебе нужен, чтобы перестать волочить за собой прошлое? Эту роль мне уготовил твой образцовый разум? - Да. Глаза Ханамии потемнели, будто на них накинули непроницаемое полотно. - Понимаешь ли ты, что говоришь? - И ты понимаешь, иначе не назначил бы встречу. - Ты только что сказал, что я умею отказываться от самой привлекательной ноши, и тут же предлагаешь мне себя. - Я не ноша, - спокойно заявил он. - Это твои глаза хотят видеть дальше, а уши слышать больше, только им не дают, но теперь, если хочешь пройти дальше, проси об этом. Смуглые брови дернулись в неприкрытом изумлении. - Надо же, ставишь условия. Неужели, правда, веришь, что связал мне руки? Прежде чем заявлять подобное, спросил бы, захочу ли я. - Ханамия, я не воюю с тобой, - резко сказал Киеши. – Хотя и с удовольствием растер бы тебя до атомов – с улыбкой добавил он. Ответом ему была презрительная ухмылка. Но и она с толку не сбила: Ханамия хладнокровно оценивал предложение. Их совместное прошлое было кратким, болезненным и бессмысленным и оставило темное, беспокойное чувство. В Ханамии еще тогда усматривалась некая неестественность, рождаемая прежде всего непредсказуемостью, но некоторые стороны его личности были весьма прозрачны. Он умел ранить, умел и любил это делать. Двигался по какой-то своей траектории, странно мыслил, жил невозможными убеждениями; он отталкивал и оставлял после себя длинный затухающий шлейф болезненной пульсации; не брезговал низменными приемами и добивался при их помощи своего, скатывался в глазах окружающих вниз, а потом перемещался на какой-то посторонний, нечитаемый уровень и от этого несомненно получал удовольствие. Он не боялся иметь врагов и презирал компромиссы, и все же ни разу нельзя было упрекнуть его в глупости или пустословии, так как за каждым словом или действием скрывалась совершенно определенная цель. Если человек желал, он обманывался, но всегда сам, Ханамия всегда откровенно предупреждал, что опасен. С того момента, когда человек в гладком костюме поднял глаза, превратившись из плоского бледного служащего в вихрь эпизодов, придушенных деталей, бремя застарелой боли и жадных невидимых эмоций; едва ушей коснулся голос, по-прежнему схожий с глубокой непроницаемой волной, - время ссыпалось под ноги, разметалось и больше не отсчитывалось секундами и минутами, а скручивало реальность в спираль изнурительных мыслей, непонимания и любопытства, душного гнева и наваждения, пока наконец действительность не проявилась во всей своей очевидной примитивности. Начальная стадия душевных метаний началась именно тогда, хотя признать это было сродни самопредательству, но независимо от криков рассудка ежедневно менялось доведенное некогда до абсурдной идеальности выражение лица, все ниже падали мысли, оскверняющие в безумных снах чужую миражную плоть. Мозг превратился в изощренную камеру пыток и с жестокой отрешенностью разъедал равновесие между долгом и искушением. Он никогда бы не решился сам, слишком чужда и нездорова была природа его страстей, но, когда вечно кривящиеся в злорадстве губы произнесли немыслимое, отказаться не смог. Тогда все и кончилось. Кислородный вентиль снова открутили – можно было дышать. - Сейчас, - монотонно начал Ханамия, - мы выйдем отсюда, и произошедшее перестанет существовать. Я сторонник собственных интересов, о чем могу напомнить еще раз, и благородством не обременен. Твой разум я изнасиловал уже достаточно. Нетронутый остаток – лишь для того, чтобы ты мог дальше быть тем, кто есть. Он с вызовом посмотрел на Киеши, но тот не пошевелился. Двигались только губы. - Если ты не понял, я предлагаю сделку. - Знаю, - отстраненно кивнул Ханамия, - но меня никогда всерьез не прельщали использованные кем-то вещи. Какой мне от тебя прок? Через бесконечные секунды, полные тишины, Киеши ответил: - Тот же самый, что заставил тебя спустя столько лет обнажить против меня клыки. Тот, из-за которого ты идешь против всех, плюя и на себя в том числе. Тот, в конце концов, что пасует, когда дело доходит до самых высоких ставок. Твоя движущая сила не эгоизм, а страх. Ты слабый игрок, раз столь беспокоишься за свою душу. Наградой ему стал долгий застывший взгляд с призраком понимания через привычную железную суровость. Но все же Ханамия был далек от капитуляции. - Ты не лучше меня, - процедил он. - Да, но благодаря твоим стараниям у меня выработался хоть какой-то иммунитет, ты же беззащитен, как новорожденный. В таком случае, я не могу гарантировать для тебя надежный исход. Ханамия глянул на него так, будто перед ним совершенно чужой человек. - Ты всерьез думаешь, что я позволю монополизировать мою душу? Тебе? - Ты слишком жаден и практичен, чтобы позволять мне. Ты мне ее продашь. Раздался протяжный полувсхлип-полусмех. - Даже представить не могу, что скрывается за этой отчаянной уверенностью. - Можешь, - припечатал Киеши, и Ханамия вздрогнул, будто через него пропустили ток. – Представить можешь, но чтобы проникнуть туда, куда желаешь, тебе придется принять поражение. Не это, конечно же, - он мотнул головой в сторону ниши. – Другое. Едва он закончил, между ними провисла вящая тишина. Виски Киеши увлажнились. В комнате вдруг слишком сильно запахло смертью. Тогда он оглянулся, действием подчеркивая окончание разговора. Приглашающе повел рукой в сторону выхода, замечая, что ему больше не удается поймать взгляд Ханамии, и вывод из этого рождался очевидный. Мир поменялся. Остались за толстыми стенами колебания их голосов, но эфирные отзвуки, казалось, остались на одеждах, въелись в поры, осели в волосах. Они вышли, но вакуум, куда оба осознанно загнали друг друга, так и остался вокруг. Их лица были одинаково бесстрастны, Ханамия вытащил сигарету, а Киеши кивнул на прощание. Их взгляды не значили ничего, но теперь в их суждении и не было нужды. Громко звучала сопряженная улица, оттеняя мертвое молчание на углу серого дома. Киеши развернулся и пошел, оставляя за спиной свое предначертанное им самим, хаотичное будущее. Никому не дано знать его деталей, но при должном желании всегда можно обнажить его суть. Их мотивы были противоречивы, точки соприкосновения мутны, кодекс ценностей противоположен, а отношение друг другу покрыто ядовитой коррозией памяти. Каждый раз слова вызывали удушающие спазмы, эмоции были близки к самоистязанию, но все это закручивало их в грандиозный, но незаметный процесс, заставляя заточать друг друга в застенки собственных душ. Мимо курящего Ханамии пролетел лист и, подгоняемый ветром, на полном ходу врезался в ногу уходящего Киеши. Мазнул по брючине и пал на асфальт. Ханамия прикипел к его глянцевой трепыхающейся плоти взглядом, меланхолично выпуская дым. Киеши скрылся, замер и лист, распластанный на длинном сером эшафоте, словно окончательно принимая свою смерть. Гладкое ощущение холодной, шепчущей пока еще непонятно новизны скользнуло по плечам. Ханамия с удовольствием свел и развел лопатки. Завтрашний день пугал, но оба знали, что проснутся в одной реальности.