Завтра будет дуть завтрашний ветер

Мысль о том, что сегодня наконец должен пойти чудовищно тоскливый дождь, стала первой после пробуждения, но закрытые еще веки обожгло солнечное тепло, и стало понятно, что желание снова не сбылось, – и этот день был обольстительно погожим: природа отказывалась оплакивать Мику. На дверце шкафа темно-синий костюм – одеяние предыдущих двух дней, и сегодня ему придется послужить еще раз. Оголенные пластиковые культи вешалки закачались, когда Кийоко дернула его вниз и с омерзением бросила на угол кровати. В глубине неба за окном вздувались тонкие белые складки – серебристые облака разбавили удручающую лазурь, но высокомерная их красота нисколько не затронула, наоборот, вызвала еще большую досаду. Воротник черной рубашки, наглухо застегнутый, сдавил шею и при каждом повороте головы неприятно царапал кожу, но расстегнуть даже одну пуговицу Кийоко не посмела, влезла в длинную узкую юбку, пригладила рассекающими движениями волосы. Припудрилась, а потом потянулась к губной помаде, но вовремя спохватилась – слишком прихорашиваться неуместно. Влажно дышало позднее июльское утро, Кийоко шагала к станции метро, ловя теплый ветер, отдающий фруктовой сладостью и вареными бобами, но во все запахи, казалось, вплетался аромат ладана, который жгли около Мики, а перед глазами стояло ее белое лицо с тонкими росчерками сухих век, розовой краской на губах и черным ершиком едва начавших отрастать волос, который лишил ее всего женского. Надевать же на мертвую жену парик Яно-кун категорически запретил. Подходя к похоронному дому, Кийоко ясно представила, как зайдет сейчас в холл, а потом в тихий зал, эти три дня принадлежавший белоснежной королеве, долгие годы бывшей ее подругой. До кремации оставалось немного времени, чтобы попрощаться в последний раз. Ступеньки отразили длинную ломаную тень, поднимающуюся параллельно самой Кийоко, и человек, одиноко застывший около лакированной черной двери, заслышав шаги, обернулся. - Ёсикава… Она не сразу разглядела лицо, перед глазами в поклоне мелькнула макушка с белым пятнышком кожи, но голос, голос совсем не изменился, и неожиданное проникновение прошлого в столь неподходящий момент, наполнило ее душной робостью и неприязнью. Она растеряно разглядывала драгоценное некогда лицо, от очарования которого слабли колени. Они и сейчас ослабли, но вовсе по другой причине – от воспоминаний накатила дурнота. Отвернув лицо, Кийоко стремглав преодолела расстояние до двери, за ледяной дымкой размазались стены и хризантемы в высоких черных вазах, остался позади неопределенный шепоток других посетителей, а сама она враз опустошенная ступила в желтый мир ламп, где законсервированные в сладковатом аромате покоились два тела. Яно-кун спал рядом с женой, уложив голову на руки. От тихого стука закрываемой двери его спина дрогнула, сам он заморгал набухшими веками, силясь рассмотреть пришедшего. Кийоко подошла. - Сколько сейчас? – сипло спросил Яно-кун, и до Кийоко донесся кислый запах из его рта. - Скоро начнется, - печально ответила она, не поморщившись, но на него, синещекого и взлохмаченного тягостным сном, старалась не смотреть, - тебе надо собраться. Я принесла бритву и зубную щетку, - с этими словами Кийоко достала из сумки темный сверток и положила его на край ложа,- запасная одежда тоже внутри. Пришлось залезть в твой шкаф. Яно-кун поблагодарил кивком, посмотрел на Мику. - Я покормила, - быстро добавила Кийоко. Яно-кун снова кивнул. Потом тяжело встал, тяжело потянулся к свертку. Пальцы ткнулись в суровую материю. Сверток накренился и с глухим шлепком упал на пол. Кийоко со вздохом подняла. Через мгновенье он покоился в руках Яно-куна, но тот все медлил, словно его уход из комнаты мог запустить механизм некого процесса, для него, к сожалению, уже безвозвратного. Он жалобно посмотрел на Кийоко, прося у нее поддержки, и она сглотнула подступающий комок, сдавленно прошептала: - Я побуду с ней. Когда он коснулся дверной ручки, она закусила губу, но не выдержала, спросила: - Зачем ты позвал Андо Даичи? - Они знали друг друга, он имеет право прийти. - Это было давно, - отчаянно выпалила она, - и они не дружили. - Разве сегодня мы вправе думать о себе? – повысив голос, спросил Яно-кун, но Кийоко молчала. Потом он снова заговорил, и от его слов она вздрогнула: – Будут еще люди из прошлого. Это желание Мики, мы должны его уважать. Он скрылся за дверью, а Кийоко со вздохом опустилась на стул. Свечи догорели, и от палочек остались короткие черные остовы. Кийоко посмотрела на них осуждающе, и вскоре пустота снова начала заполняться тихим потрескиванием и дымными нитями, истекающими из тонких устий и растворяющимися в невидимой человеческому глазу бесконечности - теперь Мике снова будет тепло. Кийоко провела тыльной стороной ладони по ледяной щеке, в тщетной попытке согреть еще и тело, но больше вбирая холод сама, вокруг ложа образовалась странная тишина, и показалось, что Мика вдруг задышала, однако когда Кийоко по наитию повернулась, оказалось, что иллюзия эта создалась человеком живым. Андо топтался изнутри, около входа, будто не в силах решить, можно ли ему здесь находиться и как стереть удушливую жалость, которую он наблюдал на лице Кийоко. На Кийоко же снизошло умиротворение. - Я хочу попрощаться, - сказала она. Он понятливо склонил голову, но уходить – не уходил. Липкое оцепенение расползлось между ними, многолетнее и гнетущее. Она шевельнулась первая, а потом и он задвигался, как ей показалось, суетливо и бестолково. И вдруг она снова увидела его школьником, крепким, прямым, зажженным солнцем того лета, того дня, но хлопнула дверь, заматеревшая фигура исчезла вовне, и с этим померк давний юный образ, оставив в душе вибрирующий летучий слой сажи. Когда Кийоко наконец вышла, разговаривающие, - и Андо, сложивший руки в карманы брюк, и Яно, подпирающий плечом стену, - одновременно повернули к ней головы, ощупали взглядами. Оба нашли, что она как будто побелела, заточилась пронзительной собранностью перед финалом, глаза ее, - вовсе не ожидаемо красные, - обрели глубину, за черным пигментом застыла воском безвозвратная решимость. Она ничего не сказала, промолчал и Андо, Яно же, тяжело исторгая каждое слово, сказал, что с минуты на минуту начнется. Пока сжигали Мику, Кийоко сидела, уперев кулаки в колени, и разглядывала костяшки, сложенные в одну линию, похожую на полуденные барханы. Где-то поблизости тихо и прерывисто утешали Яно-куна. Улавливались теплые призраки слов, к сожалению, бессильных хоть как-то облегчить горе. Мало-помалу становилось душнее – пришедшие двигались, дышали, шептались, в окоченелом свете разливались полупрозрачные их фигуры, трещали поредевшие свечи, и вдруг показалось, что это трещат не они, а печь, куда совсем недавно закатили длинный белый гроб. Мысль эта ужалила так остро, что Кийоко встрепенулась и, выпрямив спину, заозиралась, но страшно вокруг не было, люди, - некоторые с безобразно четкими, знакомыми лицами, - продолжали переминаться в сухом желчном свете. Невысокая женщина обласкала ее долгим, вспоминающим, взглядом, и Кийокобыстро отвернула голову, надеясь, что ее все же не узнают, и тут же краем глаза заметила начавшееся в ее сторону движение. Густая тень возникла вдруг перед ней, закрывая от всех, на руки положили холодную банку газировки. Кийоко вздрогнула. Свет вернулся, а рядом присаживался Андо Даичи. - Не лучшее время для встреч сейчас, - тихо и горько заметил он, кивая неловко проскользнувшей мимо подзабытой школьной знакомой. Тыльные части кистей заледенели под гладким боком – неожиданный подарок спеленал не хуже веревки. - Для некоторых встреч не бывает лучшего времени, - выдавила из себя Кийоко. - Знаю, - удрученно сказал Андо, - и все же ни одну встречу я не ждал как эту. Кийоко нахмурилась, вникая в смысл слов, потом отшатнулась, невольно посмотрела на собеседника, и от тонкой улыбки, за которой скрывалось страшное отчаяние, толкнувшее на столь смелое признание, ей стало не по себе. Окаменевшее тело омыла масляная волна неприязни к человеку, которой, как оказалось, ради нее ждал это несчастье, а дождавшись, через горе претворил надежду в действительность. От ощущения сопричастности к насмешке над трагичностью задрожали руки, и Кийоко резко встала, одновременно душа пальцами банку, и сразу же избавилась от нее, оставиввместо себя на стуле. Скорбящие люди, плоские и черные, распались на части, пока она шла к выходу, и потухли, как исчез за дверьми и плотный шар местами искренней, а местами плешивой боли. Кийоко вышла на улицу, сначала даже не поверив, что снаружи еще день, солнечный и чистый, любовно осветивший и ее, измотанную смертью и памятью. Тепло проникло в кожу, Кийоко зажмурилась, запечатывая под веками плазменные силуэты припаркованных машин, вслушалась в захлебывающийся голос железнодорожных путей и уловила ветер, слой за слоем лишавший ее окислившегося налета. Блаженство закончилось почти сразу, с мягкими шагами позади и рассыпавшимся в густом воздухе ее именем. - Не уходи из-за меня, - сказал подошедший Андо, на что Кийоко качнула головой. - Нет, конечно. Мика мне как сестра. Даже в самые черные дни она была рядом. Он, конечно же, понял, на что она намекала, и от этого задрожал глазами, но Кийоко запретила себе его жалеть. - Если ты закончил с соболезнованиями, не возвращайся, - сухо посоветовала она, оставляя его белого, запудренного солнцем и страданием, на крыльце. Вернувшись в зал, Кийоко безропотно утопла в мешанине людей и разговоров, что-то отвечала, кому-то кивала, пространство вокруг нее то расширялось, то снова сужалось, изгибалось время, Кийоко настороженно посматривала на дверь, но там никто не появлялся, и она облегченно выдохнула. Зал пустел, оставляя тех, кто, увлекшись диалогом, вовсе позабыли, зачем сюда пришли. Меж спин проявился служащий, нашел глазами Яно-куна и, подойдя, шепотом объявил, что все закончено, и его ждут в другой комнате собрать пепел. С серым лицом Яно-кун пошел за служащим, и после его уходапотянулись к выходу оставшиеся люди, отсчитывая их прощальными кивками Кийоко все ждала, когда же этот ручеек иссякнет, и вот наконец вышел последний и осталась только она, до краев вобравшая в себя чужие сочувствия, но вместе с тем свершено пустая. Снаружи все также оглашали окрестности свистящим гулом размазанные полосы поездов, солнце хлестало по убеленному металлу, разбрызгивая блики, и в жаре плелись люди, Кийоко осмотрелась и спустилась по ступеням. Зябко поводя плечами, она пошла в сторону далекой станции метро. В свободном еще недавно небе над прямоугольниками зданий всплыли толстобокие облака, поползли ввысь, Кийоко свернула на узкую аллею, вдоль которой за тонким забором насупилось старое кладбище, и, глубоко вдыхая, направилась к маленькому перекрестку. И только перейдя белоснежную зебру, она заметила, что на высоком бетонном ограждении квадратно подстриженных кустов сидит знакомая фигура. Сначала она решила, что Андо ждет специально, но удивление, расширившее его глаза, когда он увидел ее, замершую на границе проезжей части с тронувшимися машинами и тротуара, смыло умышленность встречи. Он соскочил, и от этого движения Кийоко опомнилась, пошла быстро прочь, но он, конечно же, сразу догнал, с дрожащим волнением окликнул раз, другой, не решаясь прикоснуться, чтобы остановить, но и не в силах остановиться сам. Кийоко сама прекратила бессмысленную гонку, резко повернувшись, онамучительно уставилась на искаженное лицо с взбухшей на лбу жилой и с жалобной отчаянностью выпалила: - Не преследуй меня. - Не убегай, - проговорил Андо, будто не слыша ее. Она замотала головой, размазывая по вспотевшему лицу волосы, насмешливо выдохнула от его нелепой просьбы, не замечая, как Андо молча поглощает каждый ее жест, а потом нетерпеливо стерла ребром ладони прилипшие пряди с губ и хлестко произнесла: - Не понимаю, зачем тебе это нужно? Неужели не ясно, кто ты для меня? И какую рану вскрывает твое присутствие? Особенно, сегодня. - Прости, - Андобыстро наклонился и, упершись взглядом в тротуар, твердо сказал: - Я виноват больше всех и никогда не осмелился бы посмотреть тебе в лицо, но когда Катаяма-сан позвонила и неожиданно дала надежду на твое прощение, я подумал, что тоже смогу его заслужить. - Не сравнивай себя с ней. Ты знаешь, что вы по-разному виновны. На что ты надеешься, примчавшись за прощением в день похорон? - Ни на что, но о поступке я не жалею, - твердо признался он, по-прежнему не меняя позы. «Почему так поздно? - мысленно спросилаона. – Почему только в многолетней вине родилась смелость? Почему для встречи ждал такого повода?» Кийоко покачала головой – ни один из этих вопросов она не позволит себе задать вслух, потому что ответы окажутся слишком банальными, придадут и так неприязненным ее чувствам совсем уж омерзительный душок. Она поморщилась, будто уже вдохнула разлагающийся запах чужого истязания, каквдруг ощутила, что на них глазеют из проезжающих машин, и, спохватившись, потребовала прекратить кланяться. Андо повиновался, но стало еще хуже, теперь он смотрел на нее безжалостно прямо, не давая хоть как-то защититься, будто он, измотанный временем и наконец решившийся на встречу, выбрал путь напрямик, с каждым, быть может, роковым действием все сильнее изгоняя собственную боязливость. - Уже поздно в этом всем разбираться, - сказала Кийоко, отводя глаза. - Не поздно – при определенных условиях. Кийоко прикрыла веки, будто вконец отгораживаясь от стоящего перед ней мужчины, и безразлично произнесла: - Даже так, я все равно не нуждаюсь в тебе. И не хочу, чтобы ты вытаскивал из меня жалость для своего блага. Это жестоко - обелять себя за мой счет, Андо-сан. Он вздрогнул, когда она произнесла его имя, и, обуреваемый эмоциями, захлебываясь словами, забормотал: - Я понимаю, что ты никогда не забудешь, кто я такой, и осознаю, что бесполезно заставлять тебя протягивать мне руку. Я ничего от тебя не жду, Ёсикава-сан, взамен, я хочу предложить тебе…- он замялся, опасаясь слишком бессовестно закончить фразу. - О чем ты? – недоуменно спросила Кийоко. - Давай пообедаем, - выпалил вдруг Андо, и это неожиданное предложение хлопнуло по перепонкам, будто выстрел ружья. Она возмущенно посмотрела на него, с ужасом осознавая, что тот совершенно серьезен. Набегающие тучи запахнули солнце, пока она справлялась с этой неуместной паузой, и снова обнажили его край. Андо до странного ясный, с цепляющей чернотой глаз, белой в дребезжащих наплывах светакожей и до предела изувеченный отчаянием ждал ответа. Она не понимала, чем он руководствуется, позволяя себе такую вольность. Цинизм его предложения и фатальная уверенность, перемежающиеся с искрами силы и безрассудного протеста кольнули сердце страхом и нелогичной заинтересованностью. Она открыла рот, чтобы отказаться, но вместо этого вырвалось собственное «да». Глаза Андо полыхнули счастливым пламенем, а Кийоко, спохватившись, чуть не застонала вслух, коря себя за опрометчивость и вытащенный из прошлого образ, от которого подкашивались колени. Пробирались вглубь призрачного города немного в стороне друг от друга, не разговаривая и не поворачивая друг к другу голов. Кийоко уверяла себя, что обед закончится очень быстро, что закажет только сок и немногословием опустит назойливого просителя наземь, а потом, как только затянется пауза, встанет и, поклонившись, уйдет. Воображение раз за разом прокручивало короткую обеденную партию, вынужденную навсегда остаться незавершенной. Вот распахнулись стеклянные двери и носа коснулся запах моря. Кийоко вошла, крепко зажимая юбку по бокам и повторяя про себя, что мучение скоро кончится. Между тем, с обеда все и началось. Придуманные кем-то руки ставили белые тарелочки с разноцветной сердцевиной, полоща вялыми складками, разбежались по небу тучи, принеся резкий теплый дождь, уже потерявший смысл. Жаркие дни все ярче отливали изумрудом, затоночи наполнились паутиной мыслей и томной опасностью, в которую направлялась ее жизнь, зато вновь обнаружилось щекочущее волнение, утерянное давным-давно и, казалось бы, невозвратно. Все вокруг изменяло размеры и формы, становясь крупнее, выпуклее, синее, будто некая сила раздувала изнутри, никак не отпуская, даже наоборот, необратимо проталкивая вперед, сквозь туманбеспорядочных чувств, в безграничное пространство влюбленности. Сначала Кийоко порицала себя, не терпя собственное оплавленное несходимой нежностью отражение в зеркале, однако прилюдно выказывать глубокие переживания запретила, не боясь выглядеть черствой, неженственной, и со временем отметила, что ее хладнокровие принимается как должное. Это открытие ее воодушевило, и боязливость постепенно стала сходить, глаза все больше прихорашивали человека, так часто оказывающегося рядом, человека с беспокойной улыбкой и огненными руками. Время это до самого конца помнилось как некий долгий-долгий вздох, который жизнь позволила сделать во второй и последний раз. Она вышла за Андо-сана замуж через год после встречи, до этого много месяцев мучая его отказами. В день, когда они с подписанным сертификатом вышли из мэрии на пропитанную солнцем улицу, Андо, от счастья не смущаясь прохожих, не удержался и нежно приобнял Кийоко за талию, и рука его, к восторгу, не была тотчас прогнана, потому как тяжесть законно уместившейся в падине над бедрами ладони наконец вернула Кийоко к жизни. Кровь воскресла, снова расчистила путь, размыв плесень отчаяния и беспросветных снов, в которых сердце пребывало с давнего летнего дня, когда чужая воля в одночасье изменила всю дальнейшую судьбу. Ровное синее небо дурманило, сквозили пригоршни людей и блестящих машин, эйфория просачивалась сквозь поры, создавая вокруг супружеской пары плотный кокон опьянения и торжества, почти осязаемый, но неизбежно быстротечный, и если Андо-сан едва не взлетал от радости умильности к своей молодой жене, то Кийоко, несмотря на влюбленность, твердо стояла на земле, не забывая про оставленную в душе крохотную каморку, где таилась черная скверна случившегося много лет назад. Потолок был невероятный, будто, как и все в этом доме, созданный завихрением дизайнерской мысли, - в причудливых бледно-желтых ореолах от застывшей люстры и густым лиловым румянцем по углам. В гулком воздухе ходило влажное дыхание, от которого горело лицо и невозможно было вдохнуть, не захватив хоть капли чужого исступленного выдоха. С костяшек пальцев от долгого трения о пол, наверное, уже слезла кожа, и придется их заклеивать пластырем и объясняться по этому поводу с множеством людей, первой из которых, несомненно, будет мать. Ее всегда здравомыслящие глаза не пренебрегут столь нелепой странностью, и нужно будет выдумывать ложь, мучительно выстаивая под тяжелой жалостью пополам с наставлениями, а потом, перетянув внутри самоуважение, уже казаться, а не быть, чистой, драгоценной и любимой материнской надеждой. Эта мысль, хоть и завладела сознанием, но оказалась каменной, серой, бессмысленной, как и вся сущность Кийоко, четырнадцать лет, пестовавшаяся как семейная драгоценность, но вытравленная чужими движениями, - сначала быстрыми, безразличными, а потом, гораздо позже, полными тягучей сытости. Слева, с дивана, забубнили популярную вот уже несколько недель песенку, и близко-близко от лица уперлась в пол загорелая кисть. Кийоко рассматривала подрагивающий большой палец с зазубренным ногтевым краем и невинно-розовой, будто припухшей от усердия, серединкой. Кисть передвинулась ближе и шаркнула почти перед носом, донеся собственный Кийоко запах, мутновато-сладкий, железистый, взрослый, от которого почернел воздух и вбросило обратно в тошнотворную пасть отчаяния и страха. Она часто-часто задышала, не в силах сдержать рыдания, пение с дивана прервалось, раздался скучающе-развязный вопрос: - Наконец понравилось? - Не будь дураком, у нее начинается истерика. Хасэгава-кун убрал руку и, легко, нежно взяв Кийоко за подбородок, повернул к себе. Он нависал над ней, влажный, с холодным ртом и острым, побитым каплями подбородком. Крылья носа мерно раздувались в такт неторопливому, продлевающему наслаждение покачиванию тела. Зрачки лаковые, галечные, взгляд заглатывал внутрь, и было непонятно, о чем Хасэгава-кун думает, зачем так всматривается, словно желает вынуть наружу то, что еще, возможно, осталось незамаранным. Кийоко попыталась снова отвернуться, но он не дал, взгляд наполнился насмешливым сожалением с налетом сочувствия, и в этот момент оба почувствовали, как между раскинутых бледных ляжек, где оба были соединены, бушует огонь, сочно хлюпает и течет. По Кийоко запоздало хлестнула волна стыда, она ощутимо дернулась, но связанные руки и железный хват пальцев не позволили ни зажаться, ни хоть как-то извернуться. В горле Кийоко зарычало, булькнуло, и, наконец, подкатили рыдания. Она выгнулась на лопатках, засучила пятками по полу, глаза ее закатились, тело затряслось крупной дрожью. Она завыла сначала едва слышно, потом все громче, выше. Сакаи-кун подбросило на диване. - Что это? – испуганно воскликнул он. – Хасэга… - Умолкни, - рявкнул Хасэгава-кун, прижимая всем телом Кийоко к полу и закрывая ей рот ладонью. Процедил, не глядя: – Неси воду. Но Сакаи-кун не сдвинулся, зачарованно глядя, как по-животному, будто огромная, растоптанная змея, извивается и мычит Кийоко-чан. - Я сказал, воды! – во весь голос гаркнул Хасэгава-кун, и Сакаи-кун было подскочил, но тут же осел, с ужасом глядя поверх борющихся на полу. - Я принес, - сдавленно сказали из-за плеча, - вот вода. Хасэгава-кун вмиг повернулся, дико взглянул на стоящего около них, позабытого всеми пунцового Андо-куна. - Ты… - ошеломленно пробормотал он, - не ушел разве...? - П-подвинься. Андо-кун опустился рядом на колени, взгляд обращен только на Кийоко. Бешено вращая глазами, та заморгала, концентрируясь на новом лице, а узнав, вдруг оборвала крик, опала, только придушенно, короткими хрипящими рывками задышала. - Убери руку, - нерешительно сказал Андо-кун, по-прежнему не отрываясь от лица Кийоко, - она почти в отключке. - Пусть, - обронил Хасэгава-кун, но руку со рта Кийоко снял. Выпрямился. Внимательно изучил Андо-куна, убирающего волосы с лица Кийоко, оценил, как подрагивают у того руки, когда он поднес стакан и, приподняв голову, пытался влить воду сквозь сжатые зубы. Полилось мимо, по щекам, подбородку, затекло в нос, Кийоко закашлялась, а Андо-кун забормотал извинения. Хасэгава-кун усмехнулся. С чмоканьем он отстранился, поднялся на ноги и подтянул шорты. Кийоко тут же сжала ноги, извернулась на бок, пятками прикрыв промежность. Ее дыхание оставалось глубоким, но уже выровнялось, теперь она смогла открыть рот, чтобы принять воду. - Ого, Андо-чан тут, - подал голос поуспокоившийся Сакаи-кун, - вовремя решил присоединиться. Сейчас делай с ней что хочешь, а еще недавно, как бешеная, вырывалась. Вот, смотри, как она мне руку укусила. Сакаи-кун вытянул руку, демонстрируя яркие продолговатые отпечатки на предплечье. Андо-кун не повернул головы, следя, чтобы Кийоко-чан не захлебнулась. - Сакаи, убери, - поморщился Хасэгава-кун. – Он здесь не для этого. - А что? Она же к нему неровно дышит. С ним ей должно понравиться. Кийоко в страхе метнулась глазами на Андо-куна. Тот покачал головой, смущенно пробормотал: - Я не буду этого делать. - Не хочешь, что ли? – удивился Сакаи-кун. - Почему тогда вернулся? - Он и не уходил, - ответил за Андо-куна Хасэгава-кун. Тот кивнул. Хасэгава-кун сложил руки на груди и с обманчивой мягкостью посоветовал: – Тебе лучше присоединиться, раз решился показаться. - Я никому не скажу. Андо-кун отставил пустой стакан и аккуратно уложил голову Кийоко обратно на пол. - Не беспокойся об этом, - ответил он на прямой взгляд Хасэгавы-куна. - Оставьте нас, я приведу ее в порядок, - Андо посмотрел на Сакаи, требовательно сказал: - Одолжишь футболку. Кийоко замотала головой, снова всем телом приходя в движение: от мысли, чью одежду на нее хотят натянуть, затошнило. - Не тебе, - коротко успокоил Андо-кун, - мне. - Сакаи, принеси, - приказал Хасэгава-кун, беря ситуацию в свои руки. Когда лестница, потревоженная шагами, смолкла, он вернулся к Андо-куну, не скрывая угрозы, сказал: - Тебе, Андо, лучше сдержать обещание. Раз уж ты своевольно втянулся в это, дать задний ход я тебе не дам. Ладно, занимайся ею, - он кивнул на Кийоко, - поговорим потом. Он, нарочито не спеша, прошел через гостиную и скрылся в глубине дома, и сразу же у лестничной кромки появился Сакаи-кун. Не спускаясь, он кинул белый тряпичный ком в сторону гостей и, дурашливо помахав рукой, исчез. Тихо хлопнула дверь комнаты. Андо-кун, хмуря брови, методично снимал с рук Кийоко неаккуратные путы из ее порванной одежды. Освободив руки, он подобрал футболку Сакаи и спокойно сказал: - Я принесу воду и аптечку. И переоденусь. Чуть позже, когда выжимал полотенце и обтирал по второму разу испещренную кровоподтеками кожу, Андо-кун, качая головой, пробормотал полушепотом: - Как нас всех угораздило? «Как? – мысленно спросила себя Кийоко, безвольно подчиняясь теплым махровым прикосновениям. – Очень просто - он не солгал, с самого начала никакая это не была шутка». Упала тень, и следом донесся острый горчащий запах пива и свежего пота. Позади вкрадчиво сказали: - Некрасиво сбегать, так и не подарив подарок. - С ума сошел?! – выкрикнула Кийоко, от неожиданности подскочив на месте. Она развернулась и с возмущением уставилась на покачивающегося на пятках Сакаи-куна. - Хасэгава сказал, что возможно, ты что-то припасла, - сказал он и замолчал. Подумал, и протянул: - Мне, в общем-то, все равно, что за радость в девчоночьих подарках. Сакаи-кун хихикнул и с лукавым коварством подмигнул Кийоко. Та насторожилась. Дверь была за спиной, но отчего-то казалось неправильным, опасным, делать любое резкое движение. Кийоко незаметно вдохнула и выдохнула. - Я, правда, ничего не принесла, - раскаянно проговорила она, - но я что-нибудь придумаю, если хочешь. Придумаю и передам в школе. Где моя обувь? - В школе не надо, - снова хихикнул Сакаи-кун, игнорируя вопрос, - в школе не так поймут. Или ты хочешь, чтобы не так поняли? От нелепости этого вопроса и Кийоко рассмеялась. Сакаи-кун, наоборот, загадочно прищурился и посерьезнел. - Он соврал, что ли? - с вызовом спросил он. Кийоко перестала улыбаться. - Я не соврал, - ответил позади Хасэгава-кун. – У Кийоко-чан есть подарок, захочешь ли ты его брать? Кийоко вздрогнула от того, как ласково он произнес ее имя, смысл фразы сначала остался непонятен, она вопросительно посмотрела на Хасэгаву-куна, и от его изощренного неприятно-заинтересованного лица спину окатило душным жаром. Потребовалось усилие, чтобы голос звучал твердо и убедительно. Она обратилась к Хасэгаве-куну: - Ваша шутка затянулась, лучше на этом закончить. Верните обувь. Он не ответил, но росчерк его формальной улыбки тут же смахнул надежду, что ее послушают. Тогда Кийоко быстро стрельнула глазами, вбок, опасаясь явно поворачиваться к двери. Выход совсем близко, можно быстро рвануть ручку и выскочить на улицу. От пива Сакаи-кун медлителен, а Хасэгава-кун достаточно далеко, чтобы успеть помешать. Обувь теперь перестала быть важной. - Она закрыта, - упредил Хасэгава-кун ее намерение, с интересом наблюдая, что она будет делать дальше. - Шутка затянулась, - шепотом повторила Кийоко, комкая каря юбки и чувствуя, как немеют ноги. - Это не шутка, - с жутким спокойствием сказал Хасэгава-кун и внезапно быстро шагнул вперед. Он налетел, в миг сгребая опешившую Кийоко в охапку и опрокидывая в черную бездну, голова по косой проехалась по двери, и от удара выбило из легких воздух. Ноги взлетели вверх, но их тут же пришпили к полу, не давая опоры, и все тело вдруг оказалось в стальных мускульных тисках. Ее потянули за икры, и Кийоко, концентрируясь на этом движении, вдруг с силой лягнула свободными от захвата ниже колен стопами, попадая пятками во что-то мягкое. Раздался стон пополам с руганью, в которых Кийоко угадала голос Сакаи-куна. Но порадоваться не успела, бодрость от крошечной победы разлетелась взрывом боли, когда Хасэгава-кун ребром ладони коротко и хладнокровно ударил ее под дых. Темнота. Кожа горит огнем, в сорванном горле пенятся остатки сухих хрипов, боль и адреналин запечатали слепотой глаза, вверху угадывается сопение, мешанина полузадушенных стонов и вздохов. Тело агонизирует от толчков, а на вывернутые локти давит, впиваясь пальцами в плоть, горячая влажная рука. В виски тарабанит кровь, внутри головы детонируют от абсурдности происходящего мысли, но все наяву, и мысли взрываются одна за другой, бомбардируют ударными волнами кору мозга, резонируя от напора, с которым двое по очереди калечат ее тело. Сначала было так больно, что, тело, казалось, агонизирует и вот-вот рассыплется, не выдержав разрывающего плоть истязания. Сопротивление, взвинчивающее тело, снова и снова ломали: оплеухами и издевательски ласковыми шлепками по груди, непременно задевая распухшие соски, пока наконец силы не иссякли и Кийоко не впала в оцепенелое безразличие. Кийоко прижала к груди обтертые руки, сжалась - неожиданное спасение облегчения не приносило. Андо-кун суетился, разминал затекшие мышцы. Рядом белел распотрошенный аптечный ящик, раны под дезинфицирующим средством пощипывало, их страшный вид скрывался под радостно-яркими пластырями, с бананами, цветами и кошачьими мордочками. Закончив с конечностями, Андо-кун сглотнул. - Там я тебе помочь не могу, - сказал он, отводя глаза. Кийоко молча продолжала смотреть в одну точку - на дико бьющуюся яремную вену под красно-коричневой кожей. Запах от футболки щекотал нос, и это был аромат третьего мужчины, пропитывающий ее кожу. После такого наивно было говорить о любого рода чистоте. - Я могу проводить…, - не дождавшись ответа, снова заговорил Андо-кун, но Кийоко перебила: - Почему ты ничего не сделал? Он снова сглотнул, опустил низко голову, чтобы спрятать глаза. - Я представил, что будет, если об этом станет известно. Что будет со всеми нами. И с тобой тоже. Она стиснула зубы, осознав, о чем он говорит. - Думаешь, тайный позор лучше? Мне так спокойнее будет жить…? Она осеклась, не закончив, жалела его, зная, что на невысказанный вопрос у него не будет ответа. Он и так больше не мог себя заставить посмотреть в распухшее лицо с красными искусанными губами и острыми, чужими глазами, в черной глубине которых расцветали ядовитые бутоны презрения и ненависти, только повторял извинения, больше колыхая ими воздух вокруг себя, нежели стремясь достигнуть Кийоко-чан, потому как оба понимали, как они сейчас извращенно убоги. Он провожал ее до дома, трогательно неся сумочку. Медленно шли малиновые улицы, казавшиеся теперь затертыми декорациями. Андо молчал, Кийоко накрыло полузабвенье, превратив мозг в нечто плоское, двумерное. Маленькая наивная связь, толком так и не начавшись, потеряла свою жизненность. Шаг за шагом они входили в другой мир – отравленный чужими кичливыми демонами. И со временем эти демоны вросли в нее саму. Первый раз демон поднял голову и заглянул в ее душу, когда она впервые забеременела. Вместо радости стало больно. Боль застряла в мозгу, заволокла разум, вытягивая на поверхность казалось бы похороненное давным-давно безумие жертвы. Вдохи превратились в иллюзию, дни упали в тень, выгорали глаза, когда она видела обожание на лице Андо. Она не сказала, размышляя, справится ли. А потом сделала аборт. Сначала ей показалось, что в теле переставили все клетки, и она только по недоразумению не лишена человеческой оболочки, но вскоре выяснилось, перешедшие точку существуют все так же. Демон сожрал ее боль и вновь повернул лицом к счастливой супружеской жизни. Второй раз было легче. Муть щекотала кровь, мысли были отравлены виной, отягченной недавно появившимся желанием Андо совместного ребенка. Она плыла, как сомнамбула, по реке, наполненной чужой нежностью, обернутая в прах собственного счастья. Третью беременность скрыть не удалось. И радость Андо, нашедшего положительный тест, окончило ее дальнейшие мучения и начало его. Такси остановилось у тротуара, и тут распахнулась задняя дверца. Кийоко увидела мужа, черной стрелой промчащегося по асфальту, и стала отсчитывать секунды. Должно было пройти тридцать шесть, сегодня время как никогда важно. Зашелестело у входа, дверь отлетела в сторону, натужно захрипели петли, в квартиру ворвался Андо. - Кийоко, - воззвал он, сразу сворачивая влево, в ее комнату. Промах. Голос раздался ближе: – Кийоко! Входя в гостиную, он увидел серые очертания на балконе и сразу рванул туда. Высоко висело небо с ярко освещенными недвижимыми облаками. Длинные серые здания подпирали его и на этом фоне, лучась странным спокойствием, опершись на балконный борт локтями, стояла его жена. Андо стянул пальто и бросил на диван. Подбоченясь, вышел к ней, тело от напряжения двигалось как на шарнирах. Кийоко взирала на него: растрепанного, с бешенными раскосыми глазами, и внутри все сжалось от неизбежности предстоящего. - Ты зачем это сделала? – звенящим от злости голосом спросил он. - Я не могу быть матерью, - холодно сказала она. - Это ошибка рожать ребенка и думать, что счастлива. Каким бы хорошим ты не хотел быть, каким бы сладким языком не вылизывал наш брак, я все сильнее ощущаю грязь. Грязь, которую ты когда-то запечатал внутри меня. От ее слов он резко выдохнул, по лицу пробежала болезненная дрожь. - Это касается нас обоих, ты не можешь решать одна. - Почему? – вскинула она подбородок. - Когда-то ты тоже решил за нас обоих. - Это другое, - запротестовал Андо. – Сейчас речь идет о новой жизни. - А тогда речь шла о моей жизни, - отрезала Кийоко и усмехнулась: – Или на твоих весах жизнь ребенка перевешивает мою? Жизнь взрослого человека не так ценна, да? А моя – тем более. Андо прикрыл глаза, призывая себя успокоиться. - Я думал… - примирительно начал он, - думал, мы избавились от теней прошлого. Все это время нам хорошо было вместе, я видел в твоих глазах любовь и сам даю ее с избытком. Ты не жертва, ты счастливая жена, сумевшая перебороть трагедию. Кийоко кивнула: - Такая я в твоих глазах. Идеал собственного искупления, который ты неустанно осыпаешь благодатью. Думаешь, раз слепил из меня удобную для себя, безупречную героиню, так я такая и есть? Нет, Даичи, - она сокрушенно покачала головой, - нельзя воспевать счастье, думая, что благополучное настоящее разотрет плохую память, - она обхватила себя руками и оглянулась, ловя солнечные вспышки от окон и распахиваемых балконных дверей, и пространно прошептала: - Иногда страшнее не сделать, чем сделать, потому что быть хорошим - не панацея от беды. - Кийоко, - Андо сделал шаг вперед, и она медленно повернула к нему голову, - мы все живем так, как хотим жить, наши желания мерило качества жизни. Я определил ценность своей и не жалею об этом, хороший я или плохой, - не это важно. Значение имеет, по-прежнему ли бьется ли твое сердце, когда ты думаешь обо мне, когда видишь меня. Если так, мы сможем все преодолеть, мы выберемся из любой ямы… - Не подходи, - предупредила Кийоко и горько усмехнулась, - мое сердце бьется, но давно уже не от любви. Даичи, ты не представляешь, как мерзко жить рядом с совершенством. Ты будто существуешь в хрустальной клетке, и все пытаешься и пытаешься втиснуть в нее меня, хотя изначально было понятно, что я, уже давно утеряв непорочность, только разобью о ее стены лоб. Ты забыл об этом, эгоистично обожествляя меня, и за это я тебя еще больше ненавижу. Ненавижу настолько, что отказалась рожать твоего ребенка, и совесть меня не мучает, а ты все рассуждаешь о какой-то нашей любви. Что мне сделать, чтобы ты наконец посмотрел на меня другими глазами? Чтобы снял этот жуткий ореол безупречности? Спросила и едва не рассмеялась от того, как вытянулось лицо у ее мужа – он не понял смысла ее речи, он был слишком чист для нее, они обитали в разных мирах, хотя когда-то, в невинном детстве, населяли один. Она впервые прямо обвинила его, хотя понимала, что это бессмысленно, но слишком сильно хотелось поделиться хоть толикой боли, начинающейся в ней с каждым пробуждением и заканчивающейся только в беспамятстве сна. Долгое время она мучила себя неосознанно, иногда боролась, иногда отпускала, со стороны наблюдая, как растет волна ненависти, но теперь она выдохлась. Долгий-долгий приступ боли, разрушивший возможность материнства, испепеливший благость любить, она собиралась передать ему, потому что такое существование было для нее невозможным, но для него еще оставался шанс освободиться от служения ей. Кийоко покрепче ухватилась за перила. На этом балконе они словно оказались отрезаны от остального мира, только от нее протянулась нить в прошлое, а от него в будущее. Этот миг рано или поздно все равно бы наступил, сказала себе Кийоко, отрезки, которыми она мерила свою жизнь, не могли существовать вечно, все решилось еще тогда, когда он случайно обнаружил подтверждение ее беременности. С этого момента отрезок начал разрушаться вспять, приведя в конце концов обоих на этот клочок бетона, к нескончаемой бездне за спиной. Кийоко накрыло легкое опьянение, она смотрела на Андо, отсчитывая секунды. Семнадцать… в черных глазах застыло напряжение… тринадцать, губы трагично вздрагивают, шевелятся, он что-то говорит, но что – уже не важно… восемь, ей будет не хватать его привычки морщить нос и хохлить жалобно брови… пять, он радовался, когда результат оказался положительным; бедный, знал бы он, сколько их было до этого… четыре, почему ее сильному телу прилагается такой слабый разум, трусливый и смиренный… три, сдавшемуся карпу не доплыть до речного устья и не стать драконом… два, Андо будет жить в страшных мучениях, когда поймет, но только так можно спасти его – исчезнет источник раздражения, и он привыкнет к ним, как когда-то привыкла она. Он переживет… один… - Главное, не отворачивайся, Даичи, - произнесла она, - что бы ни произошло, не смей отворачиваться. В эту секунду он разгадал ее намерение и с возгласом бросился вперед, но пальцы задели лишь ткань блузы, Кийоко подтянулась на руках и перевалилась через борт. Боль была огромной, сплошной, превышающей все допустимые пределы, но ее она должна была вытерпеть сама… А потом боли не стало.