Жаркие ночи, холодные дни

Крепко поцелуй меня перед тем, как уйти.

Решение, пришедшее мне в голову, было чудовищным, но единственно возможным. Позже, оглядываясь назад, я желала, чтобы никому и никогда не пришлось бы вставать перед тем выбором, перед которым стояла я. Страшный, невозможный, чудовищный. Но я не могла позволить Питеру погибнуть, только не ему. Даже зная теперь то, что он был Человеком-Пауком, я ценила его жизнь гораздо выше жизней и своих телохранителей, и тем более Уитманна. — Дайте мне ваш пистолет. Я протянула руку, концентрируя в ней все свои душевные силы, чтобы она не дрожала. — Вы что, хотите его убить? — складки кожи на лбу Уитманна собрались в несколько параллельных линий. — Именно это я и собираюсь сделать. Что-то дрогнуло в его лице, эмоций телохранителей я не видела. Неужели пожалел? — Вы не можете, — он мотнул головой. — Вы понимаете, что его нельзя убивать? Он должен изучаться… я должен все выяснить, как… Пистолет в моей руке оказался раньше, чем договорил Уитманн, и тело его, обмякнув, с глухим звуком ударилось об асфальт. Запахло порохом, и мои руки продолжали чувствовать отдачу от выстрела и дрожать. Не могу сказать, что третье и четвертое убийства были проще, совсем нет. Это было так же трудно, как и первое, и второе. Похоже, они совсем не ожидали того, что я сделала, так что чисто физически это было относительно легко, но, справедливости ради, мои телохранители были на некотором расстоянии от меня и просто-напросто ничего бы не успели сделать. Времени думать о том, что я убила людей, чьей прямой задачей было защищать меня, не было. Никто из них не должен был ни знать имени Человека-Паука, ни видеть его лица. Еще несколько отнятых жизней. Мне казалось, что дальше будет легче, но к горлу подступила тошнота, и меня вывернуло куда-то в сторону. Когда мы с Питером остались одни, я начала действовать. С огромным трудом оттащив и спрятав тела под каким-то брезентом, я попыталась заставить Питера прийти в себя, потому что доволочь его до машины точно не смогла бы. Я поражалась, как мне вообще удалось сдвинуть тела в сторону - с моим телосложением это было почти невозможно, но, видимо, страх и отчаянье придали мне сил. — Пожалуйста, Питер, — мне стоило огромных трудов не заплакать от бессилия и ужаса. Я была убийцей, убийцей, убийцей. — Открой глаза, ну же! Вняв моим мольбам, Питер поднял на меня расплывчатый взгляд. Похлопав его несколько раз по щеке, мне удалось добиться полной фокусировки на своем лице. — Тереза… — это было полу-мычание, больше походившее на стон. К горлу подкатила тошнота, но я сдержалась. — Что происходит? — Мне нужно, чтобы ты добрался до моей машины, — я старалась сохранять относительное спокойствие и твердость мысли. От одних только этих усилий хотелось расхохотаться: как я вообще могла быть сейчас спокойна после всего того, что произошло? — Пожалуйста, возьми себя в руки. Питер был не только оглушен, но и избит: воспользовавшись временной невменяемостью Человека-Паука, мои телохранители хорошенько отпинали его ногами, не жалея ботинок. Подставив плечо, я помогла Питеру подняться, и мы вместе покинули ангар. Я молилась о том, чтобы все совпало таким образом, чтобы тела не обнаружили до самого моего отлета. После того, как я покину Америку, мне будет уже все равно, но для начала нужно хотя бы добраться до дома. Я помогла Питеру усесться на заднее сиденье и дрожащими руками с третьей попытки вставила ключ и завела двигатель. Занимался рассвет, и мы ехали по сонным улицам в мои апартаменты на Мэдисон Авеню – единственное место, где я могла бы помочь Питеру. Тело бил озноб, и я далеко не сразу поняла, что плакала. Слезы просто лились по лицу нескончаемым потоком и их не было смысла утирать. Я думала о том, что сделала, что будет дальше, и как так вышло, что все закончилось именно так. Мне было трудно поверить в то, что на заднем сиденье моего белого «Мустанга» лежал раненый Питер, что он оказался Человеком-Пауком, и что я убила троих людей ради сохранения его тайны, хотя все мои усилия за последние полгода были направлены именно на то, чтобы устранить знаменитого героя Нью-Йорка. Уличный свет причудливо подсвечивал мое заплаканное лицо и траурные дорожки размытой туши вперемешку с подводкой, и я то и дело бросала взгляд в зеркало заднего вида, каждую секунду боясь, что грудь Питера перестанет вздыматься. Но он дышал, и дышал тяжело, так, что я слышала отчетливые хрипы. Что, если у него были сломаны ребра? Черт, да у него же как минимум были сломаны ребра! Чем я смогу ему помочь? Я же даже когда себе ноги перевязываю глаза закрываю и выпиваю бокал вина. Может, и сейчас стоило выпить? Тут же захотелось ударить себя – было необходимо сохранять трезвость ума, но в критические моменты мои мысли сводились к одному, и я изо всех сил старалась им не поддаваться. Дам слабину – и все, погибну не только я, но и Питер. Терять мне было уже нечего, но необходимо было выиграть три часа до вылета, за которые я должна была успеть помочь Питеру и выбраться из Нью-Йорка, пока никто не заметил пропажи телохранителей и Уитманна. Я оставалась верна своему плану покинуть город, несмотря на открывшуюся правду о Человеке-Пауке. Было совершенно не важно то, как мне хотелось остаться, возможным это больше не представлялось, тем более сейчас, и я понимала это так же ясно, как и то, что практически ничем не могла помочь Питеру. В апартаментах никого, кроме меня, не было – еще вечером я всех выгнала, заявив, что хочу провести ночь в одиночестве. По настоянию отца здесь обеспечивалось только наружное наблюдение, поэтому внутрь я ввезла Питера без всякого страха. Мы с ним еле дошли до моей спальни, и я чувствовала, как содрогалось его тело каждый раз, когда я случайно касалась его в местах ушибов. Все то время, что мы поднимались, никто не проронил ни слова. Я была уверена, что у каждого из нас накопилось чрезвычайно много вопросов, но, похоже, никто не был в состоянии облечь их в форму слов. Я старалась думать поменьше о том, как чудовищно было все происходящее, а побольше об ушибах на теле Питера и кровоподтеках на его лице. Снятие костюма с избитого тела было тем еще испытанием, но и тогда мы молчали. Наконец, Питер заговорил: — Спасибо. Я все еще молчала, не зная, что сказать, и то и дело прикладывала вату с перекисью водорода к ободранным участкам. Уложив Питера на диван, я опустилась на колени. Внешне тело Питера, казалось, было повреждено не так сильно, но я догадывалась, что он просто очень хорошо умел терпеть боль. Мне не нужны были его благодарности, и я прикрыла глаза. А что мне вообще теперь было нужно? Питер? Власть? Деньги? Все разом перевернулось, но я спросила только: — Ты знал? — О чем? — Что там буду именно я? — Да. Вот так просто. Я опустила руку и посмотрела прямо ему в глаза. — Как давно ты обо всем знаешь? — О чем именно? Я гораздо больше знал про твоего отца, чем про тебя, и долгое время не верил, что ты тоже в этом замешана. Питер смотрел внимательно. Я взгляда не опускала, более того, подняла руку и коснулась его лица со всей нежностью, на которую была способна. Во тьме неосвещенной комнаты его глаза лихорадочно блестели. — Почему ты… почему ты все еще был со мной, если все знал? — я еле шевелила губами и не была уверена, что Питер меня слышал. — Ты же… Человек-Паук. — Намекаешь на то, что мы с тобой должны быть врагами? — Да, — выдавила из себя я. — А почему ты убила тех людей, когда они увидели мое лицо? Внезапно он закашлялся, и я увидела на его руках и губах кровь. — Тебе нужно в больницу, — я поспешила сунуть ему в руку влажное полотенце. — А не разговаривать тут со мной. — Я быстро восстанавливаюсь. Мне просто нужно немного времени, — он побледнел, но все же нашел в себе силы улыбнуться. — Ответь. — Может быть, потому, что я люблю тебя? — я снова начала плакать. — Когда мама была жива, то говорила мне, что любовь всегда побеждает ненависть. В последнее время мне трудно было в это верить, но сейчас я понимаю. Как бы сильно я не ненавидела Человека-Паука, но Питера Паркера я люблю несравнимо больше. Он молчал и просто смотрел на меня. Мы оба понимали, что это был не просто разговор – это было прощание. — Тереза, — после некоторой паузы он притянул меня за руку. — Всегда есть выход. — Не сейчас, — я мотнул головой, отнимая руку. — Не в нашем случае. Не тогда, когда я стала убийцей. — Ты можешь стать другой, я знаю. — Питер… Меня поражало то, как он продолжал верить в меня даже после всего того, что произошло. После всего того, что он узнал обо мне сегодня, и что знал уже давно. Его бесконечная вера в хорошее разрушала мое самообладание, и я старалась больше не смотреть ему в глаза. — Тереза, не лишай нас обоих выбора. Я снова коснулась его лица, на этот раз никаких слез не было, и я даже говорила почти спокойно. — Мой дорогой, мы были обречены еще в тот момент, когда я предложила тебе пластырь холодным сентябрьским днем. Мы не выясняли отношений, не допытывались каких-то фактов. Это был момент абсолютного принятия, и пусть мы были противоположностями, как Рай и Ад, но ни у кого не возникало даже малейшего желания добраться до уродливой правды, окончательно обнажить сущность другого, таким образом превращая разговор в судебное заседание. Мы просто прощались, зная, что, скорее всего, никогда больше не увидимся. Он поцеловал меня первый. Это был жест отчаявшегося человека, который знал, что в следующий момент потеряет все, что имел, и я отвечала ему тем же. В поцелуе не было страсти или жажды – он был невинен настолько, насколько это было возможно при голом торсе, но я чувствовала себя так, словно не могла дышать. Я не отрывала руки от его лица, желая запомнить каждый его сантиметр. — Скажи, что мы увидимся снова. Я закусила губу – мне снова очень хотелось плакать. Подавив в себе желание в ответ спросить, верил ли он в это сам, я сказала лишь: — Я не могу ничего обещать. Я не выдержала, и голос сорвался. — Мне так жаль, что все… так. Что мы такие. Но нас не изменить, — я не переставала гладить его по щеке. — Я улетаю через два часа, тебе нужно уходить… — Я уйду, — он уверенно кивнул. — За меня не переживай – ты должна спастись. Я помогла ему одеться и указала, куда ему следовало идти, чтобы не попасться на камеры. Все во мне бурлило от горя и сожаления, но мне и на минуту не приходило в голову устыдиться своей сущности или прошлого. Впрочем, как и винить Питера – все это было сейчас бесполезно и совершенно не важно. Я только корила себя за то, что все раскрылось так поздно – как я могла не догадаться?.. — Ты должна знать, что я не переставал любить тебя, — он готовился открыть окно, но остановился в последний момент. — Мне жаль. — Тереза… — Прошу тебя, иди, — я открыла окно, едва сдерживаясь. — Всего этого не должно быть. Не так. Не с нами. Я все больше думала о том, что все мое существование было проклято, что я разрушала все, к чему имела неосторожность прикоснуться. Если бог был, то почему он позволил нам полюбить друг друга, но не позволил мне стать кем-то другим? Я застонала от бессилия. Столько боли, смертей, ненависти. Глупо было винить в последствиях кого-то, кроме себя или его. Вглядываясь в удалявшуюся красно-синюю спину, я прошептала: — Я прощаю этот мир только потому, что в нем был ты.

***

Только оказавшись на Сицилии, я поняла, как бездарно провела эти последние минуты наедине с Питером. Я могла бы, наконец, раскрыться ему полностью, без риска быть отверженной, потому что мы и так никогда больше не увидимся. Только оказавшись на Сицилии, я поняла, что все это время проблема была во мне. В моей неугасимой ненависти, вере в собственную безнаказанность и опору на давно устаревшие ценности. Но измениться я не могла, как не могла изменить Питера. Он был Человеком-пауком, я – наследницей босса мафии. Мы вообще не должны были встретиться. Но почему он не остановился, когда все узнал, когда это еще было возможно? Если бы он оставил меня первый, то, может быть, все было бы по-другому. Или нет?.. Этот вопрос будет мучать меня до скончания веков. Я умерла на Сицилии если не физически, то как всемогущая королева Нью-Йорка точно. Любой другой раскусил бы ловушку Лаки на раз-два, но не я, ослепленная скорбью, страхом и ненавистью. Воспоминания преследовали меня: балет, семья где-то в Риме, три убийства подряд, судебные заседания, криминальные сходки… Картинки менялись одна за другой, и я тонула в этой трясине, выкуривая по пачке «Собрания» в день. — Я знаю, что ты убила Уитманна и двоих моих людей. К тому же, ты отпустила Человека-Паука. Он позвонил мне через три дня после того, как я перелетела через океан. Все это время мне было так плохо, что я даже не пила (а это кое о чем говорило). — С чего ты взял? Врать не было сил, да и желания тоже. Во время этого звонка я сидела на купленной, но еще не отреставрированной вилле поп-звезды восьмидесятых годов в ожидании призраков и впервые за три дня пила красное вино маленькими глотками, наблюдая, как огненный шар солнца закатывался за линию моря. — Не делай из меня дурака, Тереза, — он говорил удивительно спокойно. — Лучше скажи, когда я смогу вернуться. Для себя я решила, что самым лучшим решением было бы игнорировать сам факт того, что я что-то знала о Человеке-Пауке и о загадочном тройном убийстве. Сделаю вид, что все нормально, что ничего не произошло. В конце концов, неужели меня снова не отмажут? Наивность, граничившая с помешательством. Может, я и правда сошла с ума, раз рассчитывала так просто отделаться? Но я так думала ровно до того момента, как Лаки прислал мне яд. — Ты же знаешь, что никогда не вернешься. Я молчала. Я прекрасно это знала, бабушке удалось раскрыть мне глаза на все, сама я бы никогда не догадалась, поверженная страшным оцепенением. Лаки ловко опутал меня сетями и запер на Сицилии под угрозой возможности оказаться за решеткой, прибрал к рукам ключевые активы, когда я была наиболее уязвима. Вся штука была в том, что я сама желала уехать из Америки как можно скорее, убежденная Лаки в необходимости этого шага. И многих, многих других - как я могла быть такой слепой, такой слабой? — Сукин сын. В моем голосе не было никаких эмоций, даже разочарования. Все померкло, а затем умерло. Я стала никем. — Так даже лучше для тебя, Тереза, — голос Лаки смягчился. — С твоей безрассудностью тебя бы очень быстро убрали. Неужели ты не понимаешь, что я спас тебе жизнь? — Просто заткнись. Я уронила голову на руку и прикрыла глаза, чувствуя себя совершенно разбитой. — Ты сама знаешь, что должна сделать. — Да пошел ты, ублюдок. Я бросила трубку. Неужели же он и правда надеялся, что я выпью яд, наложу на себя руки? Не скрою, иногда мне этого хотелось, но сейчас я желала только придушить Лаки своими собственными жилистыми руками. Колба с ядом хранилась у самого сердца, и я вытащила ее, проверяя на просвет. Жидкость была абсолютно прозрачной и обманчиво безобидной. Быстрая и безболезненная смерть – я бы и моргнуть не успела. На секунду я даже представила, как просто бы это было – заснуть и не проснуться. Еще одна загадочная смерть на проклятой вилле в Трапани… Больше никаких воспоминаний, страданий и переживаний – сплошь покой. Распространение таких мыслей подстегивал еще и жгучий стыд от осознания того, как быстро я просандалила наследие своего отца. И пусть я знала, что Лаки прислал мне яд всего лишь для того, чтобы дать понять, что моя жизнь в его руках, что с моим уходом для Дела ничего не изменится, это не прибавляло оптимизма. Мне не хотелось медленно загнивать в тени виноградников и оливковых рощ даже со знанием того, то я все еще могла рассчитывать на любое количество денег, которое могло мне понадобиться. Я отложила яд и пригубила вино. Солнце почти полностью скрылось за горизонтом, рассыпая последние лучи по морской воде. Пусть я и простила этот мир, но огонь в груди был неугасим. Я вернусь в Нью-Йорк и, бог мне свидетель, я буду умнее.