Жаркие ночи, холодные дни

– Я тебе сказку расскажу, – заговорила Маргарита и положила разгоряченную руку на стриженую голову, – была на свете одна тетя. И у нее не было детей, и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва долго плакала, а потом стала злая… – Маргарита умолкла, сняла руку – мальчик спал. М.А. Булгаков "Мастер и Маргарита"

За прошедшие три дня я прошла все стадии перехода от скорбного целибата до праздного восточного барства. Меня оставили все, кроме Лаки Провенцано, и я знала, кого в этом винить. Я смотрела на себя в небольшое зеркальце и красила губы красной помадой. Водитель остановился прямо напротив ступеней городского суда, но я не спешила выходить. Строгий костюм, идеальная прическа, кашемировое пальто с воротником из песца – мне хотелось выглядеть, как богатая наследница, потому что той доли внимания, которым меня одаривали журналисты в последнее время, удостаивались далеко не все голливудские звезды. — Ну, как? Захлопнув крышку зеркальца, я повернулась к Лаки. Мамины тяжелые серьги оттягивали уши, и я чувствовала себя ребенком, нацепившим женскую одежду. Как странно – раньше я не испытывала ничего подобного, ощущая общую уверенность так же твердо, как, например, сейчас ощущала под пальцами бамбуковую ручку сумки. — Ты и сама знаешь, — Лаки нервничал, но все-таки задержался взглядом на моем лице. — Безупречно. Охране пришлось потрудиться, чтобы я и Лаки могли выйти из машины – ее всю обступили журналисты, и солнцезащитные очки оказались совсем не лишними, несмотря на пасмурное зимнее небо. Я поднималась по ступеням спокойно, ни на кого не смотря и не реагируя на такие вопросы, как: — Мисс Герра, какое отношение вы имеете к убийству сенатора Кеннеди? — Скажите, вы стоите и за другими громкими убийствами? — Вы знали, что ваш отец – убийца? Все эти вопросы были похожи на закидывание помоями, но я с каменным лицом обтекала, видя перед собой только дверь суда. Журналисты нападали, как стервятники, пожирая каждую частичку информации обо мне, которая просачивалась в прессу. Макдауэл обещал, что все закончится быстро и безболезненно, и я ждала этого часа с нетерпением, несмотря на то, что еще ничего даже не началось. Подвергнувшись унизительному досмотру под вспышками, я отдала пальто одному из охранников, предвкушая заголовки завтрашних газет: «Богатая наследница оказалась убийцей». Или, например: «Трагедия в Верхнем Ист-Сайде: кто стоит за зачисткой боссов мафии?». Внезапно оказалось так, что внимание я переносила куда хуже, чем уже ставшую родной тень. Пока шла подготовка к заседанию, я спокойно сидела на своем месте и выслушивала наставления своего адвоката. Макдауэл склонился к самому моему уху и говорил что-то вроде: — Мы затянем заседание… У них ничего нет, и дальше свидетеля вы не продвинетесь, обещаю… Иногда я кивала, но чаще просто молчала, рассматривая всех тех, кто собирался присутствовать на заседании. Свое место среди наблюдателей занимал Лаки, лавировавший между остальными людьми в поиске кресла поближе. Но мое внимание привлекли две женские фигуры, в которых я с трудом узнала Серену и ее мать. Разбитые горем, выглядели они очень плохо, и я тут же отвернулась, когда мисс и миссис Кеннеди посмотрели в мою сторону. — Просто скажите, что я не сяду. Макдауэл несколько секунд смотрел мне прямо в глаза, прежде чем ответить. Лицо мое было спокойно, но почему-то именно в этот момент страх оказаться за решеткой достиг своего пика, и сердце в моей груди зашлось, как загнанная лошадь. — Мы уже обсуждали это с вами, мисс Герра, — адвокат принялся сбивать бумагу в аккуратную стопку, отвернувшись. — Вы не сядете, если будете делать так, как я вам сказал. Но, как мы с вами уже поняли, вы не очень-то любите делать так, как вам говорят. Он отчитывал меня, как нашкодившего ребенка, и я вполне заслужила такое отношение и не могла обижаться, несмотря на то, что все мое существо протестовало против такого пристального внимания и бесконечных указываний пальцами. Наконец, начался суд, и привели сразу нескольких людей, которых обвиняли в убийстве сенатора Кеннеди. Никто из них не давал никаких показаний, ссылаясь на поправку к конституции, и допрос стороны обвинения был скорее формальностью. Я прекрасно понимала, какой резонанс имело убийство целого сенатора от штата Нью-Йорк и вполне понимала, почему следствие продвигалось так быстро – с момента убийства прошло около трех недель, но все равно удивлялась. Очень уж быстро. Понимание и осознание пришло в тот момент, когда в качестве свидетеля был вызван капо моего отца. Судья попросил его представиться. — Стефано Габриель Вентури, ваша честь. Внутри меня все оборвалось, и я медленно, стараясь не выдавать чувств, которые меня обуяли, повернулась к своему адвокату, как бы спрашивая того, что происходит. Макдауэл наклонился к моему уху, и я с самым беспристрастным выражением лица, на которое была способна, выслушала самые страшные за сегодня слова: — Я понятия не имел о том, что он будет здесь, мисс. Это осложняет дело. Вентури не смотрел на меня, хотя я не спускала с него глаз. Он без конца вытирал блестевшую потом лысину платком, но на все вопросы прокурора отвечал достаточно спокойно и обстоятельно. — Знаете ли вы этих людей, сэр? — Конечно. Они находились на службе у мистера Герра, а потом, соответственно, у его дочери. По залу прокатилась волна изумления, но стоило судье обвести зал взглядом, как все тут же стихло. — Можете назвать их поименно? — спросил прокурор. На мой взгляд, вопрос был глупым, так как все обвиняемые представились еще в начале заседания, но Вентури ответил без запинки. — Вы сказали, что они служили мистеру Герра. Можете рассказать об этом подробнее? И капо залился соловьем. Выложил все, как на исповеди: и как набирали «солдат», и как готовили, и сколько платили, и кто за это отвечал. Каким-то чудом пока не фигурировало имя Лаки, да и мое тоже, пока прокурор не стал спрашивать об этом намеренно. — Вы также упомянули, что потом они стали служить мисс Герра. — Верно. — А приказ убить сенатора Кеннеди эти люди получили до или после смерти господина Герра? — После. Очередная волна изумления прокатилась по трибунам, раздался женский вскрик, и краем глаза я заметила там движение: Серена выводила из зала свою мать, которой стало дурно от таких показаний. Прокурор задал несколько уточняющих вопросов и отпустил Вентури. Следующей для дачи показаний была я. Мы с Макдауэлом обговорили примерно тысячу раз то, что я должна была отвечать, но лучше всего я запомнила его слова о том, что мне нужно было сохранять холодную голову. Они будут меня путать, стараться вывести из равновесия, но я всегда должна помнить о присутствии адвоката в зале. Он мог оспорить любой вопрос, который мне будет задан, и об этом я тоже должна была помнить. Поклявшись говорить правду и только правду под стрекот десятка камер, я представилась. — Скажите, мисс Герра, знаете ли вы этих людей? Прокурор смотрел на меня так, словно я уже заранее попала в его ловушку и была не свидетельницей, а обвиняемой. — Я впервые их вижу. — Вы уверены? — Совершенно уверена. Что ж, это была правда. Я никогда не контактировала с кем-то, кто был ниже звания капо, а потому и не врала, когда говорила об убийцах отца Серены. — А что вы скажете о том, что рассказал нам мистер Вентури? — О чем именно? — я старалась как можно больше переспрашивать, чтобы не только конкретизировать вопрос, но и выиграть время на размышления над ответом. — Ну, обо всем. Например, о том, что это якобы вы отдали приказ о ликвидации сенатора Кеннеди. — Это наглая ложь. — А вы были близко знакомы с убитым? — Нет, но он был отцом моей подруги. — То есть, вы отрицаете, что имеете какое-либо отношение к убийству? — Я бы хотела вам напомнить, господин федеральный прокурор, что я пока еще только свидетельствую, а не обвиняюсь, а потому прошу задавать мне вопросы соответствующего характера. — То есть, вы отказываетесь отвечать? — прокурор приложил кончик автоматической ручки к губам в предвкушении. — Вовсе нет, — я сложила руки на кафедре, собираясь с мыслями. — Но я решительно отрицаю показания мистера Вентури, а также прошу принять во внимание, что считаю оскорбительными слова о том, что мой отец якобы был главой преступного клана. Мистер Герра был бизнесменом, деловым человеком и меценатом, имел безупречную репутацию. Все сказанное предыдущим свидетелем является прямым оскорблением памяти покойного. В этот самый момент я чуть было не сдала себя, желая добавить, что как раз он и стал жертвой покушения. Прокурор, заметивший мою заминку, спросил: — Вы желаете что-то добавить? — Нет, это все. — А как вы относитесь к слухам о том, что ваш отец якобы был боссом итальянской мафии? — Слухами земля полнится. — То есть, вы их отрицаете? — Конечно. И считаю их оскорбительными для всех итальянцев Нью-Йорка. Мне очень понравилось то, что я сказала – было бы неплохо привлечь на свою сторону итальянскую диаспору Нью-Йорка и общественное мнение вообще. Разделение по национальному признаку было очень не в духе текущей этической повестки. — На вашего отца было совершено покушение два месяца назад, — прокурор решил зайти с другой стороны. — Как вы считаете, кто мог быть к нему причастен? Вопрос был задан напрасно – я не собиралась называть имен. — Понятия не имею. У отца было много врагов, как у любого успешного человека. — И все же? Может быть, он называл имена? — Не знаю, какое отношение имеет данная трагедия к убийству сенатора Кеннеди, — несколько утомленная, я одним движением убрала упавшие на лоб волосы. — В любом случае, мы с отцом никогда не говорили о делах. — Но вы их унаследовали? — Да, так как являюсь его единственной дочерью. — Неужели же вы никогда не интересовались теми делами, которые вам рано или поздно пришлось бы унаследовать? — Практически нет. У меня другие приоритеты в жизни, и бизнес меня не интересует. Допрос проходил в подобном ключе еще порядка двадцати минут, и я со всем справилась при поддержке Макдауэла, который вовремя пользовался своим правом адвоката на то, чтобы напомнить мне, что я могла не свидетельствовать против себя. Только когда я вернулась на свое место, я поняла, как же сильно на самом деле испугалась. Храбриться легко, но попробуй выдержать напор опытного федерального прокурора, который раскалывал таких, как я, еще лет двадцать назад. Все остальное время заседания я находилась в таком шоке, что даже никого не запомнила из всей череды свидетелей, что успели пройти за час до перерыва и три часа после него. В конце прокурор ходатайствовал перед судом о том, чтобы объединить дела об убийстве сенатора с еще несколькими убийствами боссов мафии, а также о моем домашнем аресте. Первого он добился, однако даже запрета на выезд для меня судья не вынес, и мы покинули зал заседаний с легким чувством торжества и осознанием того, что к следующей битве придется подготовиться куда более обстоятельно.

***

— Эта тварь Вентури должен заткнуться, чего бы этого не стоило. Я, Лаки и Макдауэл заперлись в кабинете моего отца для того, чтобы обсудить план дальнейших действий. Одна сигарета меж моих губ сменялась другой, и мне стоило огромных трудов отказаться от виски, чтобы сохранить хоть какую-то трезвость ума. Секретарша, имя которой я успела забыть за все то время, что не появлялась в офисе, разносила черный кофе, и я взяла чашечку. Прежде, чем ответить, Лаки дождался, когда девушка выйдет. — Мы не можем убрать его сейчас, — затянувшись, он потушил остатки сигареты и выпустил дым изо рта. — Во-первых, он под действием программы защиты свидетелей. Во-вторых, на мой взгляд, убийств достаточно. — Но есть же и другие способы заставить его замолчать, разве нет? Мы с Лаки некоторое время смотрели друг на друга, пока нас не прервал Макдауэл. — Провенцано прав – убийств уже достаточно, — адвокат не курил, зато пил очень много кофе. — Но и вы правы, Тереза. Он должен замолчать во что бы то ни стало. И не просто замолчать, а отказаться от своих показаний. Без них у следствия никогда не будет оснований усадить вас в тюрьму, да и всех нас – тоже. — Это что-то из разряда невозможного, — Лаки усмехнулся и откинулся в кресле. — Мои ребята, конечно, будут молчать, но… — Отнюдь… Я не спешила продолжать, проводя рукой по глади стола красного дерева. Еще недавно в этом кабинете находился мой отец, а теперь я пыталась придумать, как не сесть в тюрьму, осуществив свою месть. Лаки и Макдауэл смотрели на нас с непониманием. — Кажется, у него была дочь? Нужно найти ее и дать этому ублюдку понять, что она у нас. Если дорожит ею, то все сделает сам. — А если нет? — Придумаем что-то еще. На несколько секунд повисло молчание, и я снова закурила, вглядываясь в серый городской пейзаж. Где-то там был Питер, и он наверняка видел кадры с суда. Интересно, что он думал обо всем этом?.. — Что ж, — Лаки встал. — Хорошо. Ты не против, если я пока тебя оставлю? Мне нужно кое-что сделать. Ничего больше не спрашивая и ничего не говоря, я лишь обессиленно кивнула. Напоследок сжав мне руку, Лаки скрылся за дверью, оставляя нас с Макдауэлом наедине. — Мисс Герра, — я повернулась к адвокату, отрываясь от созерцания высоток. — Я бы хотел предупредить вас, что, когда все закончится, то я бы хотел отойти от дел. — Почему же? — я искренне удивилась, хоть у меня и не было сил на выражение своей реакции более бурным образом. — Я хотел сделать это еще после смерти вашего отца, но не смог вас оставить в таких обстоятельствах, — адвокат снял очки и начал протирать их концом галстука. — Я обещал ему присматривать за вами. — И я признательна вам за это. — Благодарю вас, — вновь надев очки, он внимательно на меня посмотрел. — Это довольно трудно делать, когда вы сами идете на смерть, но я оправдываю себя тем, что делаю все, что только возможно со своей стороны. Я молчала, не зная, что на это ответить. — Я предупреждал вас, Тереза, и предупреждаю снова: будьте осторожны. Затаитесь, пока эта опасность не минует, и больше никуда не лезьте. Понимание того, что, ответь я ему резко, как того очень сильно требовала моя гордыня, я могла его отвратить от того, чтобы мне помогать до самого конца, заставляло меня говорить говорить как можно более рассудительно: — Спасибо за совет, мистер Макдауэл. Наверное, он понял, что ничего от меня не добился, но, собирая со стола бумаги, молчал, и так же молча, лишь напоследок сухо попрощавшись, вышел из кабинета, оставив меня совершенно одну. Докурив сигарету, я встала из кресла и вытащила из прически заколку, наслаждаясь ощущением освобожденных волос. На столике передо мной одиноко лежал смартфон, и я повертела его в руках, решая, стоило ли сейчас звонить Питеру. В голове один за другим возникали вопросы: что я ему скажу? Чего я от него хочу? И почему до сих пор скучаю? Так и не притронувшись к смартфону, я подошла к двери. Вспомнилось, наконец, имя моей секретарши – Скеретт. — Мисс Скеретт, будьте так любезны, принесите мне еще кофе. — Конечно, мисс Герра. Я и сама не ожидала от себя такой вежливости. С кем я любезничала вообще? С какой-то секретаршей, которую видела, наверное, второй раз в жизни! Ко мне возвращался горделивый снобизм, и хотелось замкнуться, и отрешиться, и скрыться вообще. В ожидании кофе я читала занимательную статью в Vogue о себе же самой под названием: «Эта девушка красивая, молодая и богатая, и у нее проблемы: десять фактов о Терезе Герра, которые вы должны знать». Половина из них была, конечно же, выдумана, но мне льстило то, что многие действительно считали, будто я встречалась с Гарри Озборном, хотя я почти не была с ним знакома. — Ваш кофе, мисс. Увлеченная чтением в планшете, я пробормотала: — Спасибо, вы свободны. В следующую секунду к моей шее был приставлен нож. Внезапно в кабинете стало очень тихо, и стук каблуков о паркет, звучавший до этого, затянулся для меня в один сплошной поток, смешавшийся затем с шумом прилившей к голове крови. Планшет выпал из рук, экран тут же погас, и стало совсем темно. Я сглотнула. — Что ты делаешь? Дыхание девушки шумело над самым моим ухом, и я поняла, что все мои представления о страхе были ложными. До этого момента я, можно сказать, и не боялась по-настоящему – даже когда меня похищали, и я чуть не сгорела в пожаре. — А как ты думаешь? — вопреки моим ожиданиям, голос у секретарши дрожал, и она тяжело и порывисто дышала. Неужели боялась тоже? — Собираюсь тебя убить. Поднимайся! Я послушно и молча встала, каждое мгновение чувствуя холодную сталь оружия у нежной кожи шеи. Все еще прижимая нож к горлу, Скеретт подтолкнула меня к большому напольному зеркалу у самой двери, и теперь я видела нас обеих полностью. — Перережешь мне горло? — О, да! — глаза у нее сверкали каким-то безумством, и, хоть я все еще очень боялась быть убитой, мне начало казаться, что Скеретт не сделает того, что задумала. Слишком долго тянулись секунды… — Как грубо. — На твоем месте я бы не шутила, — она грубо дернула меня на себя, встряхнув, и я поразилась тому, сколько же, оказывается, в этом худеньком теле было силы. Из-за того, что Скеретт так прижималась ко мне, я, казалось, чувствовала напряжение каждой жилы в ней. — Убью тебя, тварь, даже не пикнешь. — Но за что? В зеркале кроме собственных испуганных глаз я видела два искривленных тела, прижатых так близко, что напоминали одно целое. — Твой отец убил моего мужа, — я тут же пожалела о том, что задала этот вопрос: лезвие ножа впилось в кожу, и из тонкого пореза тут же побежала струйка крови. Неосторожно вскрикнув, я лишь напрасно раздражила Скеретт, и она снова потянула меня к себе за волосы. — А я убью тебя, пока ты здесь а не в тюрьме. Она тихо и как будто со скрежетом рассмеялась. К этому моменту я уже поняла, что отвлечь разговорами и доводами о том, что лично я никого не убивала не выйдет. Почему-то в этот страшный момент, когда меня вот-вот должны были убить, я думала лишь о том, какой странный способ для этого выбрала моя секретарша. Не отравление, не убийство из пистолета, а нож. Скеретт снова дернула меня за волосы, заставляя смотреть прямо. — Смотри! Смотри же! — я послушно смотрела вперед, одновременно придумывая план освобождения. — Я хочу видеть, как ты умираешь. Твой отец сделал с моим мужем то же самое, что я сейчас сделаю с тобой. У меня был только один шанс на то, что все получится, и я отдалась на волю провидения. Существенной разницы в том, когда я умру – сейчас или через несколько секунд – не было, и я решила попытать удачи, ударив со всей силы каблуком в ногу Скеретт. Та взвыла и тут же полоснула меня ножом. К ране на шее прибавилась еще и довольно глубокая ссадина на руке, но мне удалось завалить свою секретаршу на спину, заставив выронить нож. Лязг стали о паркет стал для меня своеобразным сигналом, и я начала изо всех сил биться, пытаясь высвободиться из смертельных объятий Скеретт. Близость смерти сделала меня гораздо более сильной, чем я думала я могла быть, и я боролась, вонзая острые локти в бока противницы, пинаясь и кусаясь, насколько позволяло положение. Но пальцы Скеретт все еще смыкались на моей окровавленной шее, и я хрипела, теряя силы, но не надежду на освобождение. Без преувеличений, перед глазами промелькнула вся жизнь, но, наконец, мне удалось перевалить нас на бок и сильным ударом обеих ног выбить из несостоявшейся убийцы весь дух. Мы были одинаково субтильными на вид, но занятия балетом дали мне неоспоримое преимущество в физической форме. Вскочив, я понеслась к столу, но Скеретт удалось схватить меня за лодыжку. Я тут же распласталась по полу с глухим звуком, больно ударившись всем телом. Борьба наша не была молчаливой, и мы пыхтели, стонали, вскрикивали, стараясь убить друг друга. Липкая кровь пропитала рукава дорогого платья, и я вцепилась противнице в лицо, царапая его ногтями. Скеретт закричала, как фурия, но я не ослабляла рук, одновременно стараясь ее отпихнуть. Внезапно взгляд ее метнулся к ножу, лежавшему у самого края ковра, и я решила позволить ей взять его, чтобы была возможность достать пистолет из ящика стола. — Тебе не уйти, Герра! — она схватила нож и поднялась, но было слишком поздно. — Ты уже мертва! Отец всегда хранил заряженный револьвер во втором ящике стола, и знание этого факта спасло мою жизнь и погубило чужую – одним движением я выхватила его, и кто-то другой, не я, выпрямил руку и сделал выстрел. Скеретт упала, пачкая кровью обивку дивана и заливая ею пол. Злосчастный нож она так и продолжала сжимать в руке, дергаясь всем телом в конвульсиях долгие несколько секунд. Когда Скеретт перестала двигаться, в кабинете повисла звенящая тишина. Я тупо смотрела на распластавшееся тело, совсем забыв о собственных ранах. Затем мне хватило сил на то, чтобы отложить револьвер и тяжело упасть в кресло, зажимая порез на горле. Странное, тяжелое спокойствие сжало виски – я еще не осознавала, что своими собственными руками убила человека, но факт был на лицо. Секретарша, желавшая меня убить, распласталась на полу кабинета моего отца с дырой в груди. — Лаки? — дрожащими пальцами взяв смартфон, я заляпала весь экран своей кровью. — Скорее приезжай. Случилось чрезвычайное…

***

Несмотря на всю серьезность моего положения, я перестала быть сама себе хозяйкой не только в том смысле, что переложила подавляющее большинство обязанностей по управлению делами на Лаки, но и в том, что вернулась к кокаину и алкоголю, как к единственным источникам забытья. Меня не интересовали подробности дела, заставившего Скеретт несколько месяцев подряд выслеживать меня и мои привычки для того, чтобы покуситься на жизнь, она сама также не была объектом моего внимания, особенно после смерти. Но я жалела саму себя, утраченную невинность и все то светлое, что перестало существовать во мне в тот момент, когда я убила ту, что хотела убить меня. Никакие доводы Лаки о моей невиновности не срабатывали, и я пила и нюхала, нюхала и пила так, как уже давно не делала. В этой агонии я пыталась заглушить те боль и отчаяние, которые возникали каждый раз, когда я была трезвой. Все стало только хуже в тот момент, когда я начала думать, что будет лучше. Теперь утро для меня начиналось ближе к вечеру. Я сползала с кровати абсолютно обессиленная и выпивала полстакана бренди сразу. Потом, обыкновенно, на моем пороге возникал Лаки с питательным завтраком, которого я съедала не больше трети. — И долго ты собираешься губить себя? — он сел напротив, наблюдая, как я выкуривала первую за день сигарету. — Так долго, пока не сдохну, — прищурившись, я выдохнула облако серого дыма в пустоту комнаты. — Это не тот ответ, который я хочу слышать. — А какой ответ ты хочешь слышать? — рукав шелкового халата сполз, оголяя плечо, но я не спешила его поправлять. — Что я возьму себя в руки сегодня же? — Именно. — Извини, папочка, но на сегодня у меня другие планы, — я поднялась, чтобы налить себе еще, но неожиданно рука была перехвачена. — Если тебе не нравится то, что ты видишь, то просто отвернись. Я успела привыкнуть к тому, что кто угодно терпел мои грубости и развязное поведение как угодно долго, даже Лаки, но сейчас в его глазах было что-то пугающее. Это была не угроза, даже наоборот – равнодушие. Я опустила руку и затушила сигарету, впервые испугавшись по-настоящему. Если меня оставит и он, то это совершенно точно будет конец. — Ты хотя бы в курсе, как протекает судебный процесс? — он притянул меня на себя и сжимал челюсти так напряженно, что говорил, почти не размыкая губ. — И как же? — я смотрела Лаки прямо в глаза, не отворачиваясь. — Этот предатель Вентури уже отказался от своих показаний? — Да, и ты даже не представляешь, чего нам всем это стоило, — внезапно Лаки оттолкнул меня от себя, и я упала в кресло, взмахнув шелковыми крыльями. — Ну так расскажи! — я нагло улыбалась, смотря на него снизу-вверх. — А ты поймешь? — он поднял мое лицо за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты же не в себе! — Ты знаешь, почему! — я в ответ закричала, резким жестом убирая его руку от своего лица. — Скажи, что ты выяснил, почему эта сука хотела меня убить! — Я над этим работаю, — процедил Лаки, стараясь не смотреть мне в глаза. — Может, это ускорит тебя. Я подцепила край бинта, которым была обмотана шея, и продемонстрировала ему плохо заживавший порез, терзавший меня каждый раз, как я на него смотрела. Лаки молчал, но я видела, как была напряжена его челюсть. Я закурила снова, и спустя некоторое время нам обоим удалось немного успокоиться. — Тебе нужно уехать. — Куда? — На Сицилию. — В эту глушь? — я усмехнулась и снова поднялась. — Ни за что! — Ты не можешь здесь оставаться после того, как на тебя было совершено покушение, — он отвернулся к окну и совсем на меня не смотрел. — И после того, как ты убила Скеретт. При этих словах меня снова затрясло, как в лихорадке, и я обхватила себя руками. — Ты знаешь, что я не хотела. Внезапно холодная отстраненность Лаки сменилась милостью, и он приобнял меня за плечи, растирая их, как будто пытался согреть меня. — Я знаю, — Лаки заставил меня посмотреть себе в глаза. — Но полиция – нет. Тебе нужно залечь на дно. Восстановиться. Так больше продолжаться не может, Тереза. Мы – тень, а солнце внимания губительно. Усталость, изможденность от внимания и переживания первого убийства сделали меня податливой. Мне хотелось лишь одного: чтобы кто-то замотал меня в уютный кокон и решил за меня все проблемы. Чтобы рядом был Питер. — Хорошо, — я освободилась из рук Лаки. — Я уеду. Когда? — Завтра. Потом, оставаясь наедине с собой, я все больше понимала, что мне и правда нужно было уехать. Наворотила слишком больших дел, а гидра, которую я лишила голов, успела нарастить себе новых и жаждала покарать меня. Кровь за кровь, как в джунглях. Иногда нужно уметь вовремя сделать ноги. Несмотря на то, что Лаки взял меня под полную опеку, у меня все равно оставалась некоторая свобода воли. Мне не очень нравилось, что приходилось от него скрываться, но я приказывала охране молчать и никому не говорить, куда я направлялась, особенно Провенцано. В доках было сыро, пахло гнилью, пряным мусорным морем и пыльным железом грузовых ящиков. Мне хотелось завершить важное дело, затеянное мной задолго до всего того, что свалилось, и уезжать с пониманием того, что оно могло погибнуть, мне не позволяла совесть. В конце концов, за такое Лаки будет мне только благодарен. Меня толкала вперед не только деловая хватка, но и еще желание доказать, что я все-таки была способна вести дела, что бы ни думали на этот счет другие. Наверное, Макдауэл был прав, и я правда сознательно шла на смерть, но остановиться было сложно. Мне казалось, что я успею завершить задуманное. — С кем имею честь говорить? — голос Бентли Уитманна казался скрежетом в холодном сумраке ночи, но я не видела его лица так же, как и он моего. — С тем, с кем вы вели переписку все это время. По движению воздуха я поняла, что он поклонился. Единственным источником света был луч неверного лунного света, то и дело исчезавший, который пробивался сквозь дыру крыши ангара. — Вы сделали то, что я просила? — В лучшем виде, мисс, — даже не видя лица я испытывала отвращение к заискивающему тону, которым со мной говорил Уитманн и поморщилась. — И я могу предложить вам даже больше, чем вы запрашиваете. — Вот как? — протянула я с недоверием. — Да, — голос его повысился, но он как будто поспешил себя одернуть. — Оружие, способное остановить Человека-Паука. — Это очень нам интересно. — Вы – единственная, кто сможет его остановить. — С чего вы взяли? — я была уверена в том, что Уитманн, конечно же, успел предложить такой ценный товар и другим, но пока не понимала, почему ему отказали. — Только у вас достаточно для этого сил и влияния, даже не смотря на все то, что успело произойти… — он осекся и поспешил извиниться. — Прошу прощения… Внезапно моего локтя коснулся один из охранников и, наклонившись к самому уху, сообщил, что слышит передвижение по крыше. — Уходим, — я кивнула ему во тьму. — Мы еще поговорим с вами, мистер Уитманн. — Уже уходите? — он тихо рассмеялся. — Неужели не хотите посмотреть на то, как я остановлю Человека-Паука? — Так это он здесь? — я вскинула брови и попятилась. — Скорее, уходим! Здесь ловушка! Все оказалось именно так, как я успела предположить, прежде чем завязалась короткая борьба между моей охраной, Человеком-Пауком и Уитманном. Мне пришлось двигаться вдоль стены наощупь, но короткая и крайне яркая вспышка осветила ангар, и я увидела распластавшегося на полу героя Нью-Йорка. — Этого не может быть! — один из охранников подсветил помещение, и мне удалось рассмотреть все в подробностях. Все в помещении стояло вверх дном, но удивляло вовсе не это. Меня поразила скорость, с которой Уитманн расправился с Человеком-Пауком, да настолько расправился, что тот лежал без сознания и не двигался. Он был покрыт чем-то вроде сети, не позволявшей двигаться, но я, далекая от технической науки, не понимала, как она работала. — Видите! — Уитманн оказался высоким и худым человеком и напоминал движениями марионетку, которую кто-то сверху дергал. — Я – гений! — Как вам это удалось? — я обошла Человека-Паука, разглядывая красно-синий костюм. Было страшно от осознания того, как близко находился герой Нью-Йорка, при этом не представляя никакой опасности. — Я раскрою вам все подробности, как только мы обсудим дальнейшие действия. И гонорар, который я получу. Некоторое время я продолжала молчать, совершенно выбитая из колеи этой молниеносной битвой. — Признайтесь, вы использовали меня, как приманку. Уитманн развел руки в стороны и морщины на его лице сформировались в подобие улыбки. — Увы! Но Человек-Паук – мой враг, и я успел изучить его манеры со всей тщательностью. Почему-то так вышло, что он часто преследовал вас, и у меня не оставалось выбора, кроме как подставить себя и вас. Я злилась, но не настолько, чтобы подавлять в себе желание посмотреть на лицо прославленного героя. — Он проснется, если я сниму маску? Что-то в лице Уитманна подернулось, но он улыбнулся. — Нет, — он заломил руки, вставая рядом. — Я позволю вам увидеть его лицо первой. В качестве жеста доброй воли. Я кивнула и нагнулась, стаскивая плотную чешуйчатую маску. Как только я увидела его лицо, то к горлу подступила тошнота, и все вокруг закружилось. С трудом сохраняя равновесие и сознание, я только и смогла прошептать: — Питер…