What's Your Faculty?

      Злодеи не пишут стихов, но стихи часто вписывают в себя злодеев. Душа, черная, как ночь, имеет волшебное свойство растворяться между строк и оставаться чем-то терпким на языке. Их любят, их хотят любить, их ждут и ищут.       Когтевранские ученики тоже не пишут стихов. Они проводят сутки напролет в развивающих играх, за чтением, за изучением, формулированием, наблюдением. Загадки — их орешки, легкая и беззаботная жизнь им претит. Формула хорошего зелья, сваренного точно в полнолуние — то, что они слушают и читают, как мантру перед сном. Иви такая. И она не злая. Она умная и целеустремленная, чуть хитроватая и интересующаяся только полезным, и об этом все знают.       Слизеринские ученики проводят свою жизнь в соревновании за лучшее. Если Вы — трофей, то будьте уверены: слизеринцы и гордые гриффиндорцы попытаются разорвать Вас на части и утащить в гнездо. Гостиную. Гарри такой. Он сражается за победу до последнего и, кажется, у него еще не полный набор трофеев, украшенных чудной золотой табличкой с его именем или названием факультета. Он много практикуется в магии, но больше предпочитает, все-таки, квиддич, в котором единственно-равным ему остается Джей с факультета Гриффиндор.       Иви утопает в книгах по ночам, за пределами гостиной Когтеврана, потому что знает: Даг уже занял ее любимое место в отдаленном кресле. Ночные коридоры Хогвартса темны и опасны, иногда кажется, что время в них замирает. Мэл редко прогуливается здесь с Иви, откровенно и громко «любя» свои слизеринские корни, но в эту лунную ночь, кажется, слизеринская принцесса решила поспать.       — Так, так, так, — Иви вздрагивает, и ее мантия медленной желейной волной стремится к полу, но замирает в паре дюймов от него из-за высоты подоконника. — Когтевранская девица. По какому праву торчишь тут после отбоя?       Гарри такой. Ему не сложно запомнить имена самых выдающихся студентов на каждом факультете, особенно если те встают с ним самим в противовес. Времена такие, что все встают на какую-либо сторону, и Крюк относится к этому со слизеринским хладнокровием, выбирая худшую из зол. Он знал Иви, знал, потому что она была лучшей из заучек на факультете Когтеврана и первой красавицей школы.       Она была словно трофей.       Табличкой служили обведенные блеском пухлые губы.       Гарри давно хотел такой трофей в коллекцию, но никак не выпадал шанс.       — Староста? Прости, не вспомню твоего имени, — с ловкостью кошки соскочив с подоконника, Иви расправила свою зимнюю мантию и прижала книгу к груди. — Слизеринец, — продолжила играть она, притворяясь дурочкой.       Губы девушки неловко смялись друг за дружкой в неудовольствии, когда в белом лунном свете полыхнула изумрудная нашивка. Гарри перешагнул с ноги на ногу и изъял из чехла волшебную палочку, уверенно направляя ее на Иви. И это был такой драйв: чувствовать свою безоговорочную власть над чьей-то жизнью или волей. Когда в глазах когтевранки искрами блеснули эти звезды секундного ужаса, и когда ее руки сильно сжали обложку, Гарри показалось, что его рука налилась необыкновенной силой. Он улыбнулся слабости в своих коленях и гордо приподнял подбородок.       — Ты тоже могла стать старостой, Иви, — глубоко вдыхая через нос, он сунул одну руку в карман и уперся кончиком палочки в плечо когтевранки, вытянув другую. — Почему отказалась? — глаза слизеринца опасно сузились, и Иви отвела свой взгляд.       — Ты не отвечаешь на мои вопросы и думаешь, что по какой-то абсолютно нелогичной причине я вдруг стану отвечать на твои? — с вызовом произнесла она.       Когтевранцы, неизменно, гордый народ. Плохо гордый, потому что зачастую это дурно сказывается на их жизнях. Иви впилась ногтями в кожу ладони, чтобы игнорировать слабое покалывание в своем плече, прямо под кожей. Она зашипела, когда ее предплечье больно зажгло, и выронила книгу. Гарри применил к ней Апарекиум*, и не было совсем понятно, зачем. Что он мог знать о ней? Когтевранка сжала зубы и, отстранившись, выдернула свою палочку, намереваясь использовать невидимый хлыст или хоть отталкивающее, но Экспеллиармус первым сорвался с конца палочки старосты, и все было кончено. Оружие Иви, тихо похлопывая по каменным полам, улетело в темную часть коридора. Впрочем, ненадолго. Через мгновение магическая деревяшка красовалась белизной изгибов в руке Гарри.       — Отвечаю на твой вопрос, в котором нет особого смысла, — он повертел магический предмет перед глазами. — Мое имя — Гарри. Уверен, — чуть более лихо добавил он внезапно, — ты знаешь обо мне. И вовсе не так, как вся школа знает.       Он усмехнулся, следя за реакцией Иви, но лицо той оставалось беспристрастным. Атмосфера висела зловещая, путы полуночи связали по рукам и ногам, но никто из присутствовавших не сомневался: нет ничего более зловещего, чем слизеринец-староста, решивший поиздеваться над той, чье сердце душило в горле.       — Я отказалась от удовольствия быть старостой, чтобы паук не убил бабочку, — бросила когтевранка, поворачиваясь, чтобы уйти.       Синий бархат ее волос сверкнул в белом свете прямого лунного луча, а потом потух во тьме. Иви чувствовала себя победительницей, пока темная повязка не лишила ее зрения. Девушка застыла на месте, ежась под мантией. Чужая рука коснулась ее шеи и тем больно обожгла.       — Ты не бабочка, — Иви попыталась сдвинуться с места, но непонятные чары не позволили ей этого сделать.       К спине примкнул Гарри и окольцевал руками силуэт когтевранки по линии талии. Опасность чувствовалась так, как не чувствовалось собственное сердце, яростно колотившееся на грани полной бессознательности. Все чувства обострились, пусть зрение не желало вернуться из мрака Затмись*. Девушка потянула рукав свитера вниз, когда ощутила настойчивое прикосновение к своей руке, где жгла ее метка.       — Нет, не трогай меня, — жалко пикнула Иви, тщетно пытаясь вырваться.       Гарри заставил себя быть благоразумным, когда вскрывал коробочку с секретами желанного трофея фактически ломом. У него плохо получалось, но он оказался достаточно сильным, чтобы разорвать путы девичьего безрассудства и узреть желаемое. Изогнув губы в ухмылке, он развернул когтевранку к себе лицом и поднял ее руку выше, почти до уровня своих глаз.       — Ты — паук, не так ли? — слово «паук» засочилось чем-то карамельно-яблочным на его языке и разбилось о близкие-близкие губы, обведенные тонким слоем блеска и плотно сжатые.       Черная повязка делала мир на пару тонов ярче, в самом деле. Все внутри Иви переливалось алым и каратило синим, когда на своих губах она ощутила чужие губы, когда ее талию пленила столь же чужая рука. Это был словно размеренный танец в темноте: холодный и пробуждающий. Слизеринец настойчиво требовал продолжать дышать, но собственноручно лишал кислорода, наполняя сознание и легкие собой. А когда чужие губы исчезли, стало так сиротливо и немного даже больно, но когтевранка не подала виду, лишь осторожно мазнула кончиком языка по своим, удерживая в памяти эту минутную связь. Ее руку все еще фиксировали хватом высоко, и сквозняк холодил незащищенную кожу. Повязка исчезла, и высокомерный слизеринец предстал перед растерянной когтевранкой весьма удовлетворенным произошедшим. Его взгляд был прикован к надписи, аккуратно выведенной каллиграфическим почерком во все предплечье при помощи обычного пера с невидимыми чернилами. Обычная надпись — пять букв — и целый ураган эмоций. Обычное слово, способное потешить самолюбие слизеринца, привыкшего одерживать победы. Он мазнул кончиком языка по обнаженным в холодной усмешке зубам и с упоением отозвался на прочитанное, возвращая Иви ее палочку:       — Готовься к войне, Иви. Мое имя на твоей руке сокрушит этот мир.