What's Your Faculty?

      Мерное постукивание колес Экспресса напоминало лишний раз о том, как одинок ты будешь в очередном году. В окна с истощающей тоской колотился крупный дождь и, быть может, он был единственным, кто проводил Уму в школу в этом году с должным сожалением, словно терял хорошего друга. Сама слизеринка не слишком печалилась о покинутом отчем, у нее не было особого стимула оставаться хотя бы в одном из двух мест, где ей доводилось бывать чаще, чем один раз: в Хогвартсе или же дома.       Но существовало одно место, совсем выпадающее из реальности. Там всегда было тепло у чарующего камина с мраморными белыми головами горгулий по краям верхотуры, там был ворсистый ковер у изножья глубокого и мягкого дивана, и всегда пахло свежеприготовленной домовиком пищей. Таким местом был дом ее лучшего друга, Гарри Крюка, который к моменту отбытия поезда уже занял своей капитанше место рядом с собой.       — Погодка в твоем духе, — прокомментировал Гарри, разглядывая быстро убегающий, мутный, грязно-зеленый пейзаж за запотевшим стеклом.       Ума сложила руки на груди и принялась нервно теребить кулон в виде золотой ракушки, которую удалось умыкнуть у спящей матери. Одиночество не страшно только если есть, кому о нем поплакаться. Но Ума никогда не плакалась, иначе она не стала бы предводительницей Серебряного Трио своего факультета и не прослыла бы самой оторванной слизеринкой за все годы существования Хогвартса. Ну, кроме Лорда Волан-де-Морта и его ближайших приспешников, пожалуй.       — Комментарий в твоем стиле, Капитан Очевидность, — упрекнула Ума, пытаясь взглянуть на друга также детски-внимательно и непосредственно, как всегда.       Но получилось не так.       Что-то менялось не только в ее взгляде на него, что-то менялось в ней целиком, что-то ослабляло ее, обычно решительную и сильную. Гил, наверное, этого не заметил, потому что в принципе был слеповат ко всему, что его окружало. Но сердце Умы замирало каждый раз при осознании, что Гарри может обратить внимание на изменения в ее поведении. Нельзя давать своему щиту слабеть хоть на миг, потому что в противном случае никакое Протего* ей не поможет избавиться от разъедающего чувства собственной ничтожности. Симпатия — худшая из слабостей, препятствие на пути к цели. Но какою была истинная цель самой Умы?       Она упорно опускала тот факт, что в глубине души ей хотелось побыть слабой, как пуффендуйке Джейн, которую они компанией неустанно дразнили из года в год. Малышка Джейни даже плакать умела, не то, что Ума, пускай последняя хотя бы имела весомые на то причины, но старательно их отметала от границы сознания, не позволяя себе хоть чуть-чуть расслабиться.       — Мне совсем не нравится твой настрой, Драма-Квин, — Гарри изогнул бровь, и даже если он не хотел что-то вызвать в Уме этим действием, то все равно вызвал.       Какую-то волну странной, девичьи-глупой растерянности и смущения, которая колыхнулась от затылка к коленям. Щеки слизеринки неприятно закололо, и она поспешила отвлечься, чтобы не контактировать с ним и не чувствовать его взгляда. Впрочем, вышло это из рук вон плохо, потому что внимание нагло ускользало к дружеской руке, сложенной на колене и отбивавшей ритм этими прекрасными длинными пальцами. Уме казалось, что Гарри почувствовал ее волнение.       — Настрой, как настрой. Отвяжись. И я тебе не Драма-Квин, — грозно заявила слизеринка.       Гил хохотнул себе под нос, распаковал шоколадную лягушку и проворно сунул ее в рот прежде, чем та успела ускакать в путешествие по составу. С досадой он пошурудил изобилие фантиков и оберток, разбросанных ковром вокруг и, не обнаружив более конфет, покинул купе, чтобы купить еще. Повисло жалящее молчание, напряжение накручивалось змейкой на шею Умы, и девушка не знала, как чувствует себя Гарри, но ей хотелось почему-то, чтобы он мучился, как и она. Чтобы его дыхание перехватывало при виде нее, чтобы колени его дрожали. Но, конечно, это было безнадежным желанием.       — Хербифорс, — четко произнес Гарри, и Ума изначально не поняла, что произошло.       Ее обычно тяжелые лазоревые косы принялись осторожно завиваться и становиться легкими. Глаза девушки расширились, когда до нее дошло, что чары друга превратили ее прическу в чертову клумбу. Гарри смеялся, держась за живот и стараясь унять слезы. Ума сперва открыла рот, затем — закрыла, а потом, сделав свое лицо максимально отстраненным, достала свою палочку и произнесла:       — Агуаменти*.       Кажется, колыхавшейся в груди смеси смущения, обиды и чужеродного веселья было достаточно, чтобы окатить Гарри с головы до ног струей воды и откинуть Уму назад, к стенке. Слизеринец успел только захлебнуться своим смехом от неожиданности. Смех же Умы теперь звенел у него в ушах весенней капелью.       — Твое чувство юмора ужасно, — бросил он, встряхивая руками в воздухе, чтобы избавиться от излишков воды.       — Зато ты ужасно мокрый, — она продолжила смеяться, закрывая рот рукой, и Гарри не смог больше дуться, он тоже усмехнулся.       Ее непосредственность иногда срывала ему крышу. Ума была, несомненно, садистски-красива со всеми своими улыбками, чаще всего адресованными не ему, со всеми ее косыми взглядами в его адрес, со всей своей манерой быть высокомернее, чем она есть на самом деле. Он никогда не пытался изменить слизеринскую королеву, потому что она казалась ему идеальной. Даже с россыпью цветов на своей голове, она продолжала быть независимой и нерушимой. И непонятно почему, но его рука потянулась к ее запястью сама, словно по волшебству.       Ума завораживала.       — Что? — ее брови смешно сдвинулись к переносице, но на губах оставалась та же улыбка.       — Карпе Ретрактум, — девушка замерла, когда ее тело, будучи во власти заклинания, приблизилось к Гарри вплотную.       Щеки Умы зажгло от этой почти дикой ей близости, а во рту все пересохло. Он никогда не был к ней достаточно близко даже для того, чтобы она могла рассмотреть его лицо, но сейчас он буквально дышал ей в губы, а капли воды, падая с его темных волос и разбиваясь о скулы и щеки девушки, приятно охлаждали ее матовую кожу, создавая в животе какую-то невообразимую бурю.       Он поцеловал ее. Без видимой для нее причины. Он поцеловал ее глубоко и требовательно, удерживая за руку и за заднюю часть шеи осторожно, как хрустальную вазу. Именно так, как она представляла иногда по ночам, глядя в потолок своей комнаты. Ее запястье вибрировало от его пальцев, ее губы не слушались и, казалось, онемели, но она с готовностью ответила на этот странный порыв, совсем не надеясь на продолжение или разговор об этом позже, ибо понимала: он во власти каких-то чар.       Каких лишь — неведомо (только ей самой).       — Ты расколдуешь мои волосы? — Ума не спешила открыть глаза, когда отстранилась и, задохнувшись, уперлась лбом в шею своего друга. Чувство странной нужности и нежности приятно теплилось в ее груди.       — А ты уберешь всю эту воду?       Оба осторожно рассмеялись, словно боясь испортить момент. Гил распахнул дверь и ошарашенно обвел купе взглядом. Он ничего не сказал, только протянул друзьям по шоколадной лягушке и, сметя фантики на пол, уселся на более или менее сухое сидение напротив них. Впрочем, разжевывая один из леденцов с необычным вкусом, Гил вдруг ляпнул то, что совсем от себя не ожидал, глядя на Уму не слишком внимательно, когда Гарри уже занес палочку над ее цветником волосами.       — Чудная бугенвиллея, — как бы невзначай сорвалось в глухой тишине голосом Гила. — Интересно, Си-Джей* бы понравилось?