You're Nobody 'Til Somebody Loves You

Эх, что бы такое сделать, чтобы стало плохо всем? Наверное, каждого посещает подобная мысль, притаскивая с собой целую вереницу наиглупейших и мерзеньких идеек. Иногда хочется ограбить склад канцелярских кнопок и подложить каждому из семи миллиардов людей в домашние тапочки, поменять местами все солонки и сахарницы на земле и смотреть, как окружающие фыркают и с негодованием отплевываются. А еще хочется, чтобы у всех разом сломались наушники и разрядились телефоны, пока мир замер в огромной пробке, но, разумеется, чтобы тебя эта напасть не коснулась. Потому что ты, такой славный и глубоко несчастный, заслуживаешь того, чтобы слушать прекрасную музыку, которая с вероятностью девяносто девять процентов может привести тебя к любви всей твоей жизни. Вот только одна загвоздка: ты почти оглох. Для Арсения диагноз «хроническая тугоухость» давно стал клеймом, ведь слух в его мире был путеводной звездой, которая указывает всем нормальным и мало-мальски везучим людям дорогу к счастью, а он оказался выкинутым на отшиб огромной магистрали человеческих чувств. Поход в кафе, торговый центр и даже на работу становился для него испытанием: каждый встречный считал своим долгом окинуть его с ног до головы взглядом, который цеплялся за практически сливающиеся с цветом кожи ракушки слухового аппарата. Лица людей искажались в попытке изобразить сочувствие и ободрить несчастного. Но Арсу их сожаление и слова утешения были нужны, как вороне валенки, поэтому он отрастил волосы, которые практически никогда не собирал в хвост. Хватит, решил он, в очередной раз вежливо улыбаясь растерянной молодой матери, которую ребёнок замучил вопросами: «А что это у дяди в ушах?» Настало время борьбы. Да, он был заклеймён, а потому если не боролся, то настойчиво пытался скрыть следы своей невольной покорности болезни — эта штука практически не лечилась, если рядом с тобой не было родственной души. И вот услышав об этом условии от врача, Попов закатился в истерическом хохоте. Замкнутый круг, решил он. Хочешь найти соулмейта — пожалуйста, наслаждайся музыкой. Хочешь наслаждаться музыкой — избавься от прогрессирующей тугоухости. Хочешь избавиться от тугоухости — найди соулмейта, господи, это же так просто! И сейчас Арс излагал свой план висящему на другом конце провода Матвиенко: отправиться в караоке, напиться, вырубиться в клубе и умереть в вытрезвителе от жестокого обращения охранников в результате попытки замочить всех к хренам собачьим. — Идиот, — резюмировал Серёга со вздохом. — Ты хоть понимаешь, что ты собираешься натворить? — Решить самую главную свою проблему, — буркнул Попов в ответ, прижимая телефон к уху плечом, — потому что больше актуальных вопросов, которые требуют ответа прямо сейчас, у меня нет. Ну, сам посуди, — перебил он начавшего было говорить друга и потянулся за штопором, — чего хотят добиться в жизни люди? Богатства, славы и любви. Богатство у меня, в общем-то, есть, на кусок хлеба с бутылочкой Лагравьера мне хватает, даже более чем. Слава тоже имеется — в узких кругах. — В кругу меня и твоей семьи, — хмыкнул Матвиенко, а Арс возмутился: — Не забывай про достопочтенный персонал клиники «КоМар», эти люди уже несколько лет поддерживают мой многострадальный слух писком своих идиотских, хоть и полезных аппаратов. — Хохмишь, Попов. Весь в меня. — Не отвлекайся, — шикнул Арсений и начал открывать бутылку коньяка, — любовь — это самое главное моё желание. Ведь я всю сознательную жизнь ошиваюсь рядом со своей парой, кажется, руку протяни — и достанешь. Вот, например, с Кариной мы любили один жанр музыки. Правда, жанр — слишком широкий круг вариантов, поэтому её в расчет можно не брать. А вот с Алисой попадание более точное — мы фанатели от одной группы. — О, да, — прошуршало в трубке, — Алиса — фанатка «Алисы», которая притворялась поклонницей Джонни Кэша. Эта дама оставила жирное пятно в твоем сердце. — И жирное пятно помады на рубашке, но это не так важно. Рита, кстати, любила тот же альбом Сантаны, что и я, но этого было мало. С Дашей мы были ближе всего — нам нравился один и тот же клип, но не музыка. Режиссура, она это тоже признавала, восхитительная, но музыка, — Арсений вздохнул и потянулся за пузатым бокалом. — Вообще никак. Понимаешь, у меня есть чувство, что я пытаюсь попасть в десятку, но бью мимо, и мимо, и мимо… Я ведь не вечный, не железный, — тише произнёс Попов и, подхватив бокал с терпким напитком, подошёл к окну. — Да что ты вообще там молчишь? Учти, игнорировать меня я не позволю никому! — Да я такси заказывал, — сварливо отозвался Матвиенко. — Минут через двадцать буду, не прикончи… Что ты там пьёшь вообще? — Тебе понравится. Жду, — хохотнул Арсений и отключился. Из окна открывался вид на вечерний город, внизу мчались машины, ходили люди, стояли сувенирные лотки. Мужчина жил в самом центре, а потому каждый день мог наблюдать, как постепенно гаснет день и начинается настоящий, полный киношной романтики вечер, когда в кафе загорается свет и видно парочки, которые улыбаются друг другу и мило воркуют о чем-то, когда пешеходы бегут по пятнам света на мощеных улицах Старого Города — любимого района влюблённых, туристов и влюблённых туристов. Попов считал жизнь здесь своеобразной проверкой на прочность, вызовом, который бросил сам себе, и напоминанием, ради чего, он, собственно, борется с такой страшной и реальной глухотой. Он наблюдал за тем, как внизу блестят вывески баров, где часто играли местные группы, и думал, что, быть может, его любовь сейчас наслаждается одной из незатейливых песенок малоизвестных ребят и покачивает хорошенькой ножкой в такт, откидывает назад блестящие локоны — локоны ведь так романтичны — и негромко подпевает. Подпевает и украдкой глядит по сторонам — не запел ли кто ещё? Нет, не запел и, скорее всего, не запоет, потому что у Арса нет голоса, нет желания выбираться по вечерам из квартиры, зато есть силы каждый день терзать себя розовыми мечтами абсолютно одинокого человека и смотреть на не принадлежащую ему любовь на сон грядущий. Он вздохнул и, взъерошив темные длинные волосы, вылил остатки коньяка в горшок стоящей на подоконнике фиалке. Пьют в одиночестве только законченные алкоголики. А он не такой. Он дождется Матвиенко. *** Антон сидел в первом ряду и скучал. Наблюдать за бегающими туда-сюда звукарями было весело только в первые несколько минут. «Жека, етить твою, неси сюда удлинитель!» «На микро кнопка заедает, уши повыдираю, срочно менять!» «Так, а кто-нибудь подключил бас-гитару? Нет? Убью!» Через полчаса начинался концерт, где Стас Шеминов, его знакомый, был ведущим, а потому снабдил его и Поза билетами и пропусками на саундчек — так, по дружбе. Только вот время проверки аппаратуры неумолимо кончалось, а уровень готовности едва дотягивал до половины. Причина заминки была проста: машина с аппаратурой по дороге в клуб проколола колесо, пришлось экстренно менять его, потому что перетаскивать дорогую и тяжелую аппаратуру в другую машину было непозволительно долго. Когда ценный груз прибыл, началась суматоха, и нервно курившие до того музыканты вдруг бросились в гримерные — готовиться к выходу было приятнее, чем помогать организаторам. В конце концов, по сцене сумасшедшими муравьями носились работники по звуку, свету, декораторы и Стас, который дирижировал этим безумием. Здесь постоянно переругивались и крыли друг друга сочными и хлёсткими выражениями. Некоторые Антон даже забил в заметки, чтобы не забыть, — всё-таки велик и могуч русский язык, особенно устное народное творчество. — Может, под шумок в бар сгоняем? — на соседний стул упал Позов и снял очки, протерев их футболкой. — Вроде барменша ничего такая. Я б ей в плейлист поглядел. — Ты пить собрался или за официантками бегать? Учти, Соне расскажу, — Шастун внимательно следил за раздающим указания Стасом. — Я хотел убить двух зайцев сразу, если начистоту, — Дима тоже уставился на сцену. — Ты очаровал бы барменшу и расспросил её про музыку, а мне, как прекрасному сваху, достался бы бесплатный коктейль. Или даже два. Серьезно, сидишь тут, как монах с обетом безбрачия. Смотреть тошно. Антон повернулся к другу и буквально пригвоздил его взглядом к стулу: — Спасибо, я обойдусь. Последняя твоя попытка свести меня с кем-либо закончилась тем, что я разочаровался в людях. Правда, я до сих пор не понимаю, как можно в мире, где музыка, блин, составляет самую главную часть жизни, не пытаться постичь её смысл. Черт, не то, что постичь! Хотя бы сделать вид, что попытался, — вскипел Антон, скрещивая руки на груди и сползая пониже на стуле. — Все только делают вид, что что-то понимают, бродят вокруг с умным видом и кивают в такт. И им, блин, везёт: все уже ходят с парами, даже не попытавшись честно заслужить своё счастье. Все вокруг везунчики, поубивал бы. Дима сразу поднял руки, мол, сдаюсь-сдаюсь: он уже пожалел, что поднял эту тему. Вообще, Антон был премилым человеком, который обладал обезоруживающей улыбкой и немного нелепой грацией. Однако его отношение к музыке, а значит, и к поиску той самой вечной и настоящей любви, было весьма пикантным. Оно было острым, как лезвие бритвы, как самый жгучий перец на свете, и таким же перманентным, как традиция писать гадости на заборах. Он, в отличие от других молодых людей, не делал футболки с названием любимой песни на каждый день недели, не пихал прохожим наушники, откуда звучит на репите любимая композиция, а спокойно наблюдал за нелепым и раздражающим поведением других и строчил шутки в свой молескин, после выступая с ними на КВНе. Смеясь над поведением охотников за любовью, Антон немного злился на самого себя. На свою нерешительность и на проклятое стремление обожествлять гармоничные сочетания звуков и слов, без которого, к сожалению, не видел своей жизни. Друзья пытались его перевоспитать, но безуспешно. Антон — маленький ребенок, для которого их советы были чем-то вроде назойливого писка комара. Он талантливо сливался с каждой попытки Димы и Стаса найти ему кого-либо, шутил про их зудящую красную чакру и отмахивался от советов. Зато рано-рано утром, выбегая из дома покурить, он долго смотрел на розовеющее небо и мечтал о том, как точно так же будет разливаться нежный румянец по щекам его истинной возлюбленной. Шастун почти наяву видел, как она сонно улыбается, приподнимается на кровати и с тихим смехом зарывается лицом в подушку, потому что он, Антон, обязательно бы обнял её и покрыл плечи и шею щекотными поцелуями. Да, Антон не признавался, что дико хочет «няшкаться» с любимой женщиной, слушать любимую песню и строить планы на будущее, проводя самые счастливые минуты своей жизни, отшучивался. А иногда, когда накатывала особо острая тоска, злился. — Так, а вы что сидите? — Шастун вздрогнул и уставился на гневно раздувающего ноздри Шеминова, который махнул рукой в сторону команды электриков. — Ноги в руки и бегом помогать команде. — Я не могу, я стоматолог, — отшутился Позов, на что Стас фыркнул: — Да хоть Папа Римский, ты мужик или кто? — Убедил, — Антон поднялся и одернул клетчатую рубашку, — куда помогать? Следующие полчаса он возился с панелями звукооператоров, помогал настроить свет, позировал и смеялся вместе с постепенно расслабляющимися работниками клуба. Он двухметровым ураганом носился по сцене, таскал стремянки и бросал едкие комментарии в сторону музыкантов, которые то и дело выбегали из гримёрок в облаках пудры с криком: «Тащите сигареты!» — Пятиминутная готовность! О, за эти слова Шастун был готов расцеловать всю команду, которая сейчас наводила лоск на сцене и поправляла стойки микрофонов, регулируя высоту. Он упал на стул у барной стойки рядом с красным от беготни Позовым и попросил у миловидной барменши воды со льдом. — Сумашечкин дом, — пробормотал он, поправляя многочисленные браслеты. — И не говори, — откликнулся Дима, который что-то строчил своей девушке, — куда делись все уборщицы? Меня очень смущает та куча проводов в углу. — Почему? — Она как-то подозрительно шевелится. Антон оглядел огромную свалку проводов, которую задвинули в самый темный угол и пожал плечами: — Вполне вероятно, что под ней погребён администратор клуба. — Где клавишник, вашу ж мать?! — возмущенный вопль солиста перекрыл гомон в зале. — Кажется, ответ найден, — Антон залпом выпил воду и встал из-за стойки. — Ладно, мне пора. — Ты куда? — Дима оторвался от экрана мобильного. — Как же концерт? Билет же пропадет. — Да я тут вспомнил, что мне скоро проект сдавать, цветы нужно полить, а ещё я с родителями давно не разговаривал, — начал перечислять Шастун, загибая длинные пальцы, унизанные кольцами, — короче, дел куча, а я тут с тобой сижу. Ну, как с тобой. С твоей физической оболочкой, которая не представляет для меня особого интереса, в отличие от твоего интеллекта. А он, к моему глубочайшему сожалению, используется для того, чтобы придумывать остроумные ответы для твоей дамы сердца. Меня вынесло на обочину жизни, где я обречён умирать в одиночестве, — трагически закатив глаза, произнёс Антон. — Не преувеличивай. — Да пофиг вообще. Всё равно ничего интересного не намечается. Я слушал треки этих ребят — ничем не зацепило. Обычный ширпотреб, как, впрочем, и большинство современных музыкальных произведений. Позов покачал головой: — Тебе не менеджером надо было становиться, а музыкальным критиком. Ты разнёс бы индустрию в пух и прах. Планета бы содрогалась от одного только звука имени Антона Шастуна. — Я заведу себе блог на Тамблере, — пообещал ему Антон и поспешил к выходу, прежде чем Дима успел что-либо ответить. На улице было прохладно и шумно: солнце давно провалилось за горизонт, а народ, прятавшийся до сих пор в домах и офисах с кондиционерами, высыпал на улицу разноцветным двуногим драже. Шастун спешил к набережной, чтобы как в песне Сплина постоять на мосту над рекой и прогнать из головы прочно засевшую мысль: «Я не хочу остаться одиноким». Он лавировал в толпе, с легкостью прокладывая безопасный путь благодаря своей худобе и высокому росту, и вскоре достиг набережной. Он спустился по лестнице к самой воде и, присев на корточки, коснулся жадно лижущих каменные ступени волн. Вода была холодной и казалась густой, как патока, в ней отражались яркие флажки, которые гирляндами висели после дня города, желтые блики фонарей и маленькие с высоты набережной фигурки горожан. Антон достал из кармана наспех накинутой куртки пачку Бонда и закурил, стряхивая пепел в воду — всё равно река чище не станет, зато серые ошметки могли отдать свое призрачное тепло воде и согреть её хоть на миг. Кто бы его так согрел.