Skin

Пусть это и было предсказуемо изначально, но информации о Аресе Зейлере во всемирной паутине я не нашёл. Не было ни странички в твиттере, ни заметки хоть в каком-нибудь журнальчике или самой простенькой газетёнке. Ни-че-го. Абсолютно. Как будто и не существовало такого человека никогда. Даже на веб-сайте весьма продвинутой компании «NOX» я имени нынешнего гендиректора не нашёл. Хотя отыскал контактные данные Резова С. Л. - финдиректора главного офиса компании и Ломова С. А. - единоправного властителя всея «NOX». Сейчас они были мне совершенно не нужны, но кто знал, чем могла закончиться история с господином Зейлером? Из комнаты я не выходил весь день, благо, что суббота - неучебный день. Спорить и уж тем более ссориться с Евгением Дмитриевичем тем вечером я так и не стал. Слишком уж тяжело мне было справиться с собственными эмоциями, подумал, что лучше заткнуться, чтобы потом не жалеть. Сто слов - сто причин их сказать. У меня веских причин, кроме идиотизма, доставшегося, вероятно, от отца-подлеца на уровне генетики, не было. И я, скупо извинившись - обида в сердце не позволила сделать это искренне - за доставленное беспокойство, ушёл в свою комнату. А там свалился на кровать и подумал, что, вероятно, так продолжаться не может. Столкновение двух разных миров больно ударило по моей и жизням окружающих меня людей. Я был рождён в другой среде, воспитан в иных условиях - и теперь уже поздно подстраиваться под что-то другое. Моя единственная судьба - вечная жизнь на съёмной квартире, вроде той, в которой мы жили с мамой, в одиночестве. Хреновая, не нравящаяся мне работа. Возможно, хреновая семья. Нелюбящая жена и… никаких детей. Не хотелось бы для них той же судьбы - я же, в конце концов, быстро загнусь от этой чёртовой жизни. Это судьба. Это было предрешено ещё во время моего появления на свет - нет, даже задолго до него. Из грязи в князи поднимаются только в сказках. На деле же, в этой грязи все тонут, захлёбываются. Но ничего не поделать. Я - ребёнок другого мира. Мне сложно здесь, мне трудно. И я просто хочу к маме. Как все маленькие дети. Субботним вечером в дверь моей комнаты постучали. Я вскочил с кровати и ринулся открывать, думая, кто это может быть. За ней оказался… какой-то совершенно незнакомый мне мужчина. За его спиной никого не было, и я уж было подумал, что сплю, но потом огляделся вокруг, поморгал чуть-чуть, потёр глаза и спросил: – Вы кто? Он меня серьёзно настораживал. Улыбался так странно. Где-то я это уже видел. – Меня зовут Иван Николаевич, Павел. Я - психотерапевт. Я непонятливо посмотрел на него с немым вопросом. А я тут при чём, милейший? Вам нужна комната другого подростка - вон там, третья дверь справа. Ромой зовут этого телепузика с явными отклонениями. Да у него и дисфория на лицо, честно говоря. А ещё он немного шизофреник. – Окей, но… Чем могу помочь? - не растерялся я. – К сожалению, сегодня моя помощь требуется тебе, - всё так же добродушно улыбался мужчина. А, я вспомнил, где видел эту улыбку. Ну конечно. Врачи. Они почти все так утешительно улыбаются. Типа, ты не волнуйся, парень, что бы там у тебя ни было, мы тебе поможем. Только вот нахер мне не сдалась ничья помощь! – Извините, но, кажется, вы ошиблись. Чёрт, и откуда он вообще взялся в этом доме?... Стоп, остановись, мгновение осознания, ты отвратительно, но мне надо вкурить ситуацию. Если он ни где-то на улице, ни в школе, то, значит, его кто-то сюда впустил, верно? А ну ткните пальцем в того умника, который решил, что мне нужна профессиональная помощь психиатра! Ой, простите, психотерапевта, разница же огромная! А хотя нет, не надо тыкать, я сам догадаюсь! Чего догадываться-то только, не понимаю, вариантов у меня немного. Либо отчим, либо да. – Не думаю, что ошибся, Павел, - покачал головой он. – По тебе довольно сильно заметно, что ты находишься на самом краю. Здесь я нашёл в себе силы ухмыльнуться. – Да-да, если бы вы пришли минутой позже, меня было бы уже не спасти. – Ты отрицаешь, что тебе нужна помощь специалиста. Как правило, это значит твою моральную неподготовленность к принятию. Ну конечно, говорите всё что угод… – Евгений Дмитриевич не заплатил мне, если хочешь знать. Думаешь, убудет от тебя, если просто поговоришь со мной? Угодно… Я вскинул на него взгляд, полный удивления. Он что, уже раскусил меня? Уже начал сканировать меня этим странным-пронизывающим-насквозь взглядом? – Так ты пустишь меня внутрь? Я уступил ему дорогу, придерживая дверь, а когда он оказался на моей территории, аккуратно закрыл её, проходя к кровати и садясь на мягкий матрас. Иван Николаевич поставил напротив стул и тоже присел. – И что? - недоверчиво следя за каждым его движением, спросил я. Он закинул ногу на ногу и теперь внимательно смотрел на меня. – Записывать ничего не будете? – А ты разве подопытная мышка? - вопросительно вскинул бровь психотерапевт. – Извини, ты мне мало интересен, чтобы я ещё что-то за тобой записывал. Сказал же, что это обычный разговор. Ты же не до конца одичал, разговаривать можешь? Вот чёрт бы побрал этого хитросделанного Айболита! Начал-то он как все рабы Гиппократа, а теперь подобрал ключик лично ко мне. Наверное, индивидуальная работа с каждым клиентом - это основа его работы. – Вполне могу. Ко всему прочему, я ещё и неплохо образован, два слова для меня связать - не проблема. – Ну надо же, ты бросаешься такими терминами так легко, - едко ухмыльнулся этот мужик. Хотя, называть его так было преступно - ему вряд ли стукнуло тридцать лет, он был отвратительно молод и, что греха таить, до рвоты привлекателен. К счастью, сколько себя помню, всегда был сапиосексуалом - симпатичные лица меня никогда особо не возбуждали. Только интеллект, только хардкор. В том, что IQ моего визави явно был выше среднего, я как-то не сомневался, но он пока это не доказал. – А вас это заводит? – Я бы всё же предпочёл поговорить о менее интимных вещах, - невозмутимо ответил он. – То есть, отрицать не будете? - улыбнулся я. – Есть ли смысл отрицать очевидное? - пожал плечами психотерапевт. – Мы чужие друг другу люди, нет нужды выставлять себя в лучшем свете. Я искренен с тобой. Он был абсолютно прав. Я не имел ни малейшего желания намерено ему улыбаться. Чужой, абсолютно незнакомый, далеко не глупый человек. Здесь имел место быть синдром «случайного собеседника». Душу открыть вроде бы проще. Не в моём случае. Как представлю, что отчим услышит от этого мозгоправа обо мне что-то отвратительное, ненормальное, так сразу тошно становится. В том, что я веду себя ненормально, а порой даже асоциально, никто и не сомневался особо. Но поговорить мне с Иваном Николаевичем хотелось. Просто так. – Это какой-то психологический приём? – Нет, просто констатация факта. – В таком случае, я не против поболтать. Можете задавать вопросы. Только оставьте за мной право отказаться ответить. – Три раза. – Что? - удивился я. – Можешь отказаться отвечать только три раза. Ну да, наивный, думал, что он будет играть по моим правилам, не вставив свои веские пять копеек. Вот же лопух. – Ладно, - согласился неохотно, понимая, что сам же и загнал себя в ловушку. – Можете начинать. В течение следующего часа из меня ненавязчиво тянули информацию. Я это замечал, но не подавал виду, стараясь отвечать максимально честно, но в то же время довольно уклончиво. В общем, мы стоили друг друга - один пытается развести на непринужденное общение, второй это общение старается сделать максимально безличным, уводя разговор в такое русло, откуда довольно проблематично выбраться сразу же, не истрепав половину дневного запаса нервных клеток. Психотерапевт, поняв, что в этот раз малой кровью не обойдётся, со мной вскоре распрощался. Ариведерчи, Паша, увидимся в следующем году. Уверен, он больше не вернётся. Слишком уж запущенный случай. Когда Иван Николаевич вышел за дверь, я прильнул к лакированной деревянной поверхности, костеря себя за ненормальное любопытство. Они говорили на кухне, поэтому слышно было лишь отрывками, хотя голос психолуха, который находился совсем уж близко к моим горящим от нетерпения ушам, я различал отлично и чётко. – У вашего пасынка довольно интересный, хотя и запущенный случай. Сколько, вы говорите, прошло с момента смерти его матери? –… – Оу… Не слишком много. Тогда я не совсем понимаю, чего вы от меня ждёте. Он просто не сросся с мыслью о том, что его единственный близкий человек больше не рядом. Дайте ему пару месяцев, он придёт в норму. Своё эмоциональное состояние он контролирует достаточно хорошо. Отчим говорил быстро, неразборчиво и довольно тихо. Я нахмурился, злясь и на него и на весь чёртов мир. Сначала врать начал почти каждый день, теперь подслушиваю, как несамодостаточный придурок. – А вот это интересно… - что, ну что он такого интересного сказал? – Приступы? Он не выглядит неуравновешенным. Скорее, немного подавленным, хотя не мне об этом судить, мы поговорили всего час… Вот что! Позвоните мне, если его состояние ухудшится. Если всё будет так же, я сам свяжусь с вами ближе к декабрю. По моим расчётам, он должен придти в норму уже совсем скоро. Но в норму я не пришёл. Не пришёл. Мне даже доползти до этой «нормы» не дали.

***

В середине ноября меня обрадовали новостью о том, что придётся исполнить песню на день матери на концерте в последнюю неделю месяца. Я был не против, в то время меня вообще мало что могло взволновать. С Евгением Дмитриевичем мы вроде бы помирились, но на прежний уровень наши взаимоотношения так и не вернулись. Я не ставил ему в вину психотерапевта, он, кажется, наконец-то дал мне пространство, отгороженное от его настойчивого желания адаптировать меня в свою семью. Мне не нужна была новая - было страшно к чему-либо привязываться. Я ждал подвоха ото всех. Даже от Лены, из-за чего наши с ней отношения сошли на «нет». Мы больше не ходили вместе в школу, в самой гимназии теперь сидели раздельно, я не ходил к ней в гости. А всё потому, что утром понедельника (день спустя после прихода психолога) она сказала мне, разозлившись: «Хватит уже притворяться!». Не знаю, что она имела ввиду, но я перестал. Это действительно было неправильно - жить так же счастливо, как это было раньше, когда мама была жива. Всё выходило так, что я оскверняю её память своей беспочвенной радостью. Я стал тем, кем должен был стать. Серым, молчаливым ботаником. И нечто, связывающее меня с прошлой жизнью, проявлялось только в разговорах с Ромашкой. С Ромой мы по-прежнему находились в контрах, хотя по сравнению с тем временем, когда я добавлял краску в его шампунь, а он приклеивал мои ботинки к полу, это была, скорее, гонка вооружений - мы постоянно грозили друг другу гадостями страшнее и страшнее, но на деле ничего не делали, просто вяло огрызались. А на той неделе этот парень вообще меня приятно удивил - молчал в тряпочку, будто бы и языка не было. Я тоже не дурак, намерено на амбразуру не лез. Просто подумал, что у него, возможно, что-то случилось, но тут же выгнал эту мысль из головы поганым веником, потому как жалеть своего врага - это всё равно что вывесить белый флаг. Да и далась ему моя жалость и участие сто лет! Я просто учился. С каждым днём всё усерднее, иногда за уроками и дополнительными занятиями забывая завтракать, обедать, ужинать и даже мыться. По дому я по-прежнему выполнял весь фронт работ, но уже реже, потому что как только Евстратов прекратил намерено мусорить, в квартире оставалось только протирать пыль время от времени и готовить. Всё больше времени уделял своему внутреннему миру, погружаясь всё глубже в себя. Не думал ни о чём, просто плыл по течению. Стал рассеянным, перестал улыбаться одноклассникам, когда этого требовала ситуация. Донской мгновенно потерял ко мне весь интерес. Хотя, не только он. Все. Я словно стал призраком, сидящим позади. К доске вызывали всё реже, всё чаще пытались поговорить со мной «по душам». Выворачивался из подобных ситуаций, как новорожденный уж, ускользал сквозь пальцы. Время тикало. Жизнь наконец стала бесцветной, потеряла все краски. Я перестал себя ненавидеть. Так и должно было быть изначально. Потому что моё солнце исчезло, оно закатилось навсегда. А без солнца не было радуги. Ничего не было без солнца. Моя планета ждала своего ледникового периода. В общем, когда мне сказали, что надо спеть, я согласился больше на автомате, не особо задумываясь, чем это может обернуться. Мне плевать, плевать. В течение недели мы репетировали почти каждый день, но сценарий праздника окончательно был оформлен в последний момент, и ведущая - всем знакомая Настя Нулаева, отчитывала его уже по ходу концерта. Я выступал последним, песня была заключительным номером, и, как ни странно, мне действительно было страшно выходить к микрофону. Я стоял с этой песней на этой сцене уже не в первый раз, но душа пела страшную оду моему невезению. Уверен, всё сорвётся, в конце концов. Не сорвалось. Настя красиво представила меня публике, я вышел, музыка заиграла, даже ад под ногами не разверзся. Как оказалось, это было началом моего личного конца. Весь звездец начался именно после последнего моего слова. Я откланялся и собирался уходить, но Настя придержала меня за плечо и заговорила в микрофон как-то неуверенно: – Не так давно у Павла умерла мать, поэтому песня, которую он спел, является своего рода символом… Вот тогда я почувствовал, как земля уходит из-под моих ног. Что за шутки? Я криво улыбнулся, наблюдая за тем, как медленно меняются выражения лиц присутствующих родительниц - с печально-задумчивых на жалостливо-сочувствующие. Я видел, как встаёт со своего места Лена, у которой побледнело лицо, наполовину покрытое гримом для танца, (все одиннадцатиклассники, кроме меня и Нулаевой, уже выступили и теперь сидели в зале, наслаждаясь поставленным ими же шоу) даже заметил некоторый шок на забавно скорченной моське Ромы. Это было странно, но плакать мне снова не хотелось. Справившись с онемением, я даже забрал у Насти микрофон. – Спасибо вам за внимание. От лица всей школы благодарю вас за то, что посетили наш концерт. Это были последние слова Нулаевой, но я в некоторой степени ускорил процесс, понимая, что со ступором она просто так теперь не справится. В зале как-то вяло зааплодировали. Мы быстрым шагом ушли за кулисы. Даже там я не дал волю чувствам. Хотел поскорее свалить из школы и найти укромное местечко, где меня оставили бы наедине с собственными мыслями, которые сейчас превратились в малопонятную мешанину из чувств и эмоций. Настя почти плакала, хватаясь за рукав моего пиджака. – Господи, Паша, прости, я даже не вдумывалась в то, что читаю… Прости! Я аккуратно расцепил её пальцы и произнёс тихо: – Ты ни в чём не виновата, успокойся. Со мной всё в порядке. Ни черта со мной не в порядке. Я бы сейчас с удовольствием сполз бы по стеночке и спрятался бы в «домике» из собственных ладоней. – Паш? - Лена, забравшаяся за кулисы прямо со сцены, - все начали расходиться - сделала шаг на встречу, но тут же остановилась, увидев, какими глазами я на неё смотрю. – Нет, Лен, только не ты. Не смотри на меня так. Не смотри, - повторил, как безумный. – Мне не нужна твоя жалость, ясно? Если бы я хотел, чтобы меня погладили по голове и дали утешительную конфетку, то непременно поделился бы с тобой своей историей. На самом деле, меня это мало волнует. Просто был слегка шокирован тем, что меня так «прославили» на всю школу. Нулаева, стоящая рядом, вся сжалась, словно ожидая удара, но я снова повторил: – Ты не виновата, Настя, успокойся уже, не ты сценарий писала. Кстати, кто этим занимался? – Файл мне утром отправил Кир, - ответила девушка, глядя на распечатку с такой лютой ненавистью, будто бы там про неё написано, а не про меня. – Староста? - удивился я. – Но с чего бы ему?... – Не удивляйся так, - раздался позади голос Донского. Резцов в черном смокинге рядом с ним выглядел, как телохранитель. Они снова были вместе, эти два придурка, будто бы их в детстве забыли разделить. – Сценарий редактировал я, а не Кирилл. – Тебе это зачем? - скривился я. – Тебя нужно было взбодрить. Если хотел взбодрить, урод, достаточно было сказать нечто подобное мне в лицо. Такое заявление в полном зале на пятьсот человек для меня было сродни разряду дефибриллятором. Вот ведь чёрт!... – Ну ты и урод, Яр, - я совершенно неуместно расхохотался, цепляясь пальцами за собственное горло, которое тут же сдавило спазмами. – Гнида! – Не боишься такими словечками бросаться? - скептически вздернул бровь Донской, который мгновенно всё своё веселье где-то растерял. – Забыл, кто я такой? – Ой, иди ты, - задыхаясь от истерического смеха, выдавил я. – Король позолоченный.