Skin

Нет, ну а почему бы и не попросить о такой услуге малознакомого человека? Он незаинтересованное лицо, в конце концов - сделает всё быстро, без лишних эмоций. Если сделает, конечно, что-то я слишком себя обнадёжил. – Как я уже сказал, вы можете отказаться. Арес поудобнее расположился в кресле, и его напряженное до сего момента лицо наконец расслабилось. Как? Ну вот как, имея такую внешность, он умудряется быть тусклым, едва тлеющим огоньком, когда мог бы быть пожаром локального масштаба? Я тоже так хочу, а то внимание - мужское и женское - в печёнке уже сидит. – Нет уж, рассказывай всё, что о нём знаешь. Чем скорее я верну тебе долг, тем скорее сброшу с себя бремя ответственности за чужую глупость, - произнёс мужчина твёрдо. – Сколько лет, чем занимался, где жил - всё, что сможешь. – Когда мама начала с ним встречаться, ему было почти тридцать, - медленно произнёс я. – Сейчас, должно быть, около пятидесяти. Точный возраст не знаю. Жил он в этом городе, был, по словам мамы, каким-то бизнесменом. И звали этого человека Арсений Акимов. После того, как я назвал имя, не стесняясь презрительной гримасы, которая как-то сама собой появилась на лице, герр Зейлер весь подобрался и посмотрел на меня странным, нечитаемым взглядом. Я тут же выпалил, пока мысль вертелась на языке: – Вы его знаете? Мужчина неохотно кивнул и поморщился. – Мы были знакомы. Это тихое «были» вбило первый гвоздик в мой миниатюрный гробик, и я побледнел - кровь отхлынула от лица, щёки лишь чудом не покрылись инеем. – Он… мёртв? - внезапно севшим голосом спросил я, чувствуя, как начинают подрагивать пальцы рук. Я положил их на колени, чтобы скрыть плачевное положение вещей от Ареса. – Нет, почему же… Жив. Просто давно не слышал этого имени. Я, рвано выдохнув, провёл ладонью по лицу. Не знаю даже, почему так перепугался, придумав себе иллюзорную ситуацию. Что изменится после того, как я встречу этого призрачного человека? Стану хоть чуточку счастливее, когда акт отмщения наконец случится? – Ты чего так дрожишь? - иронично поинтересовался мужчина. – Боишься, что алименты не с кого будет брать? Чёрт. У этого мужика, что, была похожая ситуация? Чего он так вредничает? Тоже алименты платит половине населения этого города? – Деньги в этой жизни для меня не имеют никакого значения. Не голодаю, в школу хожу не голышом - вполне хватает и того, что есть. Сейчас моим опекуном является бывший мамин муж, он не самый бедный человек. Естественно, алименты мне не нужны. Мне просто хочется посмотреть этому человеку в глаза. – Думаешь, это его впечатлит? - ухмыльнулся господин Зейлер. Мне всё больше казалось, что он на меня почему-то злится. И когда уже успел зуб наточить? – Мне без разницы, какие чувства это вызовет у него. Но мне станет значительно легче жить. – Ну да, убеждай себя в этом, - задумчиво произнёс мужчина и уставился в одну точку на противоположной стене, просидел так секунд десять. – На самом деле, это лишь загонит тебя в тупик. Ты перестанешь понимать, что происходит. А потом и вовсе смиришься. Потому что злодеем он будет только в твоих глазах. Я составил себе портрет в тёмных тонах - раздражающее лицо, злобная улыбка… А ведь вполне возможно, что у этого человека есть семья, для кого-то Арсений - вполне нормальное имя. Для кого-то он не мразь первого сорта, а любящий муж и заботливый отец. Я не думал об этом раньше, мне даже в голову такое не приходило. То, что он - такой же человек, как и все. И я просто остановлюсь напротив него, дерзко улыбнусь, глядя в глаза, и скажу: «Здравствуйте, я ваш сын»? Да я никогда не смогу ничего подобного сделать! – Ты когда-нибудь вообще думал о том, что он не виноват? - продолжал напирать мужчина. – Обстоятельства бывают разными. Сейчас ты смотришь на всё с точки зрения матери, но попробуй взглянуть на это под другим углом. – Вы стало быть, хотите сказать, что виновата во всём моя мама? - обманчиво спокойно спросил я ровным, безэмоциональным голосом. Все те годы, когда она изнашивала себя, как механизм с ограниченным сроком действия - её вина? Он вообще думает, о чём говорит? Есть у этого мужика хоть малейшее уважение к незнакомому, но уже умершему человеку? К женщине, матери-одиночке, которая никогда не говорила никому, как ей тяжело? Хотя, о чём это я? Конечно, ему наплевать. Только я могу точно знать цену своей мамы. Бесценная. Она бесценная. – Я ничего не буду утверждать… – В любой ситуации есть виновный. Фраза «Никто не виноват» была придумана лузерами и людьми, не умеющими отвечать за свои поступки. Если вы предполагаете, будто бы мой отец невиновен, то автоматически перекидываете ярмо ответственности на мою мать! Она больше не может защитить себя сама, только я могу это сделать. И я сделаю! И уж тем более не позволю разводить пустые философствования без конкретного знания ситуации! Вы свечку не держали, как мне думается. – Ты не думал, что во всём виноваты не отец и мать, а ты? - внезапно огорошил меня новым витком разговора Арес. – Если бы не ты, в жизни твоей матери вряд ли было бы столько проблем. «…Аборта не было - я ушла из дома, жила у подруг, но со временем и они отвернулись от меня. Мне пришлось подрабатывать - в шестнадцать лет у меня началась очень взрослая жизнь. Мне было трудно, мне хотелось вернуться к родителям, ведь так было намного проще…» – Жила бы себе, припеваючи, ни о чём не думала. А так, извини, со стороны это выглядит, довольно лицемерно и эгоистично. Она прямо как… «…Ты сама виновата. Расскажи ты с самого начала всю правду, никто тебе в вину это не поставил бы. Кроме Романа, конечно. Но ты решила взять всю вину на себя. Прямо как…» –… жертвенная овца. – Немедленно прекратите! Будь я маленьким ребёнком, непременно закрыл бы уши руками и крепко зажмурился. Эти жестокие слова… Этот человек даже близко не понимает, что может легко сломать меня. Если мама действительно так настрадалась из-за меня, а не из-за отца… Это ведь не может быть правдой? Не может же? – Я не защищаю твоего отца, правда. Просто прошу немного подумать, сместить приоритеты. – Вы… вы сейчас… Чёрт! - скривился я и поднялся на ноги, направившись в сторону двери. – Я постараюсь его найти, - донеслось мне вслед. Я не ответил и хлопнул дверью. Слети она с петель и придави меня, не пискнул бы даже.

***

Кабинет Ивана Николаевича отличался от обители нашего школьного психолога. Я прекрасно понимал, что специализации у них очень различаются, но всё равно отметил это себе на подкорке сознания. Дизайн «тёмное дерево», я словно очутился в лесу. Спокойная обстановка, несмотря на тёмные тона. Почему-то нет стола, только стулья, кресла и диван. Графин с водой и чайный сервиз на полке. Я почти десять минут прождал окончания предыдущего сеанса, прежде чем попасть сюда, и теперь чувствовал, что немного, совсем капельку, нервничаю. – Проходи, садись, куда захочешь, - доктор подошёл к той самой полке и плеснул себе воды в стакан. – Чай, кофе, вода? – Потанцевать не предложите? - криво ухмыльнулся я. После разговора с господином Зейлером у меня был полный бардак в голове, мысли путались, но одна ярко светилась на фоне «Виноват». Я был виноват? Даже если да, мне хотелось услышать из чьих-нибудь уст обратное. Я не хотел быть виновным. Ведь тогда точно не прощу себя. – Согласись, здесь немного тесновато для танцев? Где ты был до того, как приехал ко мне? - вдруг спросил он, но при этом тон его голоса ничуть не поменялся. – Я… - чуть было не сказал всё начистоту, но тут в голову пришла превосходная мысль установить свой режим, раз уж в прошлую нашу встречу он командовал парадом. – Я всё расскажу, если вы мне поклянётесь, что эта информация не выйдет за пределы нашей беседы. Мой отчим об этом знать не должен. – И слышать не желаю, как какой-то сопляк говорит мне о врачебной этике. – О какой этике вообще речь, если вы меня сопляком сейчас назвали? - удивился я. – Не боитесь, что нажалуюсь на вас в профсоюз? Вы психотерапевт, так с какой стати оскорбляете? – Ты считаешь это оскорблением? - хмыкнул мужчина, улыбнувшись. – Павел, может по мне этого и не видно, но я прекрасно читаю людей. И сейчас, глядя на тебя, ясно вижу, где заканчивается твоё «можно», и где начинается «нельзя». Я, конечно же, выполню твоё условие. Евгений Дмитриевич попросил меня о помощи не для того, чтобы следить за твоим состоянием, а чтобы я помог тебе. Для него ход работы не важен, только результат. – То есть, я могу вам рассказывать всё, не боясь, что об этом будет знать полгорода? – Ты меня почти оскорбил, - усмехнулся врач. – Мне было семь, когда я впервые столкнулся с вашей братией…- без предисловий начал я, мысленно выдохнув. А последующие несколько часов говорил, не останавливаясь, всё, что только помнил о своей жизни... Лет с семи.

***

Перед тем, как отправить меня в первый класс, мама отвела меня к психологу, который должен был выписать мне справку о готовности к учебной деятельности. Нужно было пройти какой-то тест, просто поговорить, решить задачу и сложить головоломку. На самом деле, это было довольно просто, я справился со всем без особых проблем, несмотря на то, что предварительно не читал вопросов теста, как это сделали все остальные. Женщина преклонных уже лет, в очках с толстой, некрасивой оправой, своим неуютным голосом (тогда, будучи ребёнком, я так и сказал маме, что она «вся неуютная и неудобная», глупо конечно) спрашивала какие-то совершенно дурацкие вещи. Чем похожи день и ночь, карандаш и ботинок, кошка и собака. Я отвечал так, как сам считал нужным. День и ночь я встречаю в кровати. И карандаш и ботинок можно стирать, «а ещё дешёвые ботинки оставляют следы на полу, как карандаши, я заметил». Кошка и собака - млекопитающие. Я проходил этот долбанный тест три раза, и все три раза эта тётка упорно стояла на своём - то ли у меня заторможенное развитие, то ли я вообще какой-то ненормальный. Мама дико бесилась, поносила эту женщину всяко-разно, успокаивала меня, уверяя в том, что я абсолютно нормальный, просто немного не вписываюсь в местные рамки интеллектуального развития. Впрочем, справку мне всё же выдали. Хотя после того случая (я его очень хорошо помнил всю жизнь, потому что было довольно обидно, что какой-то придурок с первого этажа получил долбанную справку сразу, хотя умом не блещет, а мне пришлось таскаться с матерью в этот стрёмный кабинет, заваленный игрушками, три раза) я виделся с этой женщиной в девятом классе, когда мы проходили тест на проверку аддиктивности. Она всё без конца болтала о том, какой я молодец, что она видела меня на доске почёта и по телевизору на районных соревнованиях… А мне было так неприятно, что я молча написал тест и вышел из кабинета, не попрощавшись. После этого я стал испытывать резкую неприязнь к психологам/психотерапевтам/психиатрам, считая их одинаковыми. Иван Николаевич был другим, определенно. Слушал внимательно, не перебивал - только иногда, когда я сбивался, задавал наводящие вопросы вроде «А почему ты почувствовал себя именно так?», и мне приходилось отвечать самому себе на такие вопросы, над которыми совсем не задумывался раньше. Не хотел задумываться. Спорт, учёба, нагрузки физические и умственные, подработка, бессонные ночи, отсутствие друзей среди одноклассников, непонимание сверстников… А почему? Да, я любил свою мать и был готов сделать ради неё всё. Абсолютно всё. Она не просила меня, и не нужно это было. Потому что я мужчина. Я всё смогу, я сильный. – Тогда почему ведёшь себя, как маленькая девочка сейчас? - врач потёр переносицу и взглянул на настенные часы с кукушкой, которые показывали уже семь часов. Мы говорили с ним четыре часа. Вау. Стоп. Что он сейчас сказал? – Как маленькая девочка?! – Если то, что ты мне рассказывал - правда, то ты довольно сильный человек. Да что там, очень сильный. Что изменилось сейчас? Ты учился, занимался спортом и работал - за последние два года ни разу не сорвался и никому не жаловался. А в эту самую минуту ты выглядишь очень жалко. «Не могу» - с каких пор стало «Не хочу»? – Но ведь… - теперь, когда он озвучил это вслух, я почувствовал себя действительно жалким. Но… – Ради кого мне теперь стараться? Мамы нет, и я чувствую себя ненужным. – Вот и вся твоя проблема, Павел. Ты зациклен на том, что после смерти матери не осталось ни одного человека, который был бы тебе нужен. После нашего разговора я с уверенностью могу назвать как минимум двоих. Твой отчим, твоя подруга Лена. – Я не хочу… Не хочу больше никого терять. Это очень больно. Моё отчаяние вдруг хлынуло через края, и я опустил голову, стараясь справиться с резким желанием разреветься, "как маленькая девочка". Это быстро прошло, правда, пришлось прикусить изнутри щёку до невыносимой боли. – Пойми, мой юный друг, что не все люди будут неожиданно исчезать из твоей жизни. Обычно они остаются с тобой до тех пор, пока ты сам не решишь уйти. – Не думаю, - категорично отозвался я. Мужчина тяжело вздохнул, но тут же улыбнулся и поднялся с кресла. – Что ж, считаю, что на сегодня уже достаточно. Увидимся через неделю в то же время, хорошо? Я неохотно кивнул. Меня всё ещё беспокоил финансовый вопрос. – Думаю, наговоримся мы с вами на довольно кругленькую сумму. – Павел-Павел, оставь финансовые расходы на своего отчима. Лет через шесть-семь ты начнёшь полноценно работать, отдашь ему всё понемногу. А пока считай его своим кредитором. Этот дядя… – Меня не покидает чувство, что вы меня дурите, Иван Николаевич. Но мне необходима ваша помощь, поэтому большое спасибо за наш затянувшийся разговор, попробуем в следующий раз уложиться в один час. А теперь, если позволите, я откланяюсь, мной было обещано вернуться домой до наступления темноты. И я, шутливо поклонившись на прощание, вышел из кабинета.