depraved.

Время не хочет ее лечить, терапевтические сеансы, распечатки которых передают Валентину, — тоже. Джонатан видит, что Кларисса слишком близко подходит к черте, когда Валентин просто запрет ее в психиатрической лечебнице (он сделала так с ним, когда ему было тринадцать — провернуть такое с дочерью будет проще простого, если она не прекратит нарываться на неприятности), поэтому Джонатан говорит, что возьмет ее под свою опеку. Джонатан обещает присматривать за младшей, которая упрямством явно пошла в свою мать — готова умереть лишь бы доказать свою правоту. Кларисса вырабатывает привычку гулять по ночам улицами неблагополучных районов (в Нью-Йорке таких полно — ей года не хватит, чтобы все обойти, даже если будет срываться из дому каждый день после десяти вечера); Джонатан вырабатывает привычку идти за ней следом, словно верная тень (ему приходилось притворяться многими людьми — су-шефом в ресторане Гранады, наркоторговцем, который был в бегах, студентом Сорбоны, который изучал право; он научился притворятся не хуже мадагаскарских хамелеонов, полностью сливаться с окружающей его средой, менять акценты и повадки; но игра в няньку-преследователя все равно оказывается в новинку). Она упрямо уходит едва ли не каждую ночь прочь (угрозы Валентина — холостые, которые не задевают ее барабанные перепонки). Сестра совершеннолетняя — закон освобождает от отцовской опеки, отстегивает поводок; пока Кларисса не нарушит правовые нормы штата Нью-Йорк, никто не может ей указывать, что ей делать. А потом она пропадает из дому на три дня (браслет, подаренный ей Валентином, с крохотным маячком слежения, оставлен на гранитной столешнице; самой Клариссы уже шесть часов, как нет; Джонатан, пока сбивается с ног, обыскивая каждый закоулок Бруклина и Квинса, так и не понимает кого она таким образом посылает нахер: его или все-таки отца). Для обычной гражданской Кларисса слишком хорошо умеет исчезать с лица земли — ему бы остановится и об этом задуматься, проанализировать, сделать выводы, но отец дышит Джонатану в спину, требуя ее найти (Кларисса все еще нужна из-за информации, которую ей могла отдать Джослин; Кларисса все еще нужна, потому что она единственное живое напоминание о любимой жене). Джонатан оказывается на пороге отеля Дюморт (дорожка с хлебных крошек приводит к Сантьяго, который делает фальшивые документы; сердце колотится, как бешеное при мысли, что он все-таки упустил ее), когда отец приказывает ехать назад, потому что домой Кларисса, конечно же, возвращается сама. Поздним утром. На своих двоих. Живая и невредимая. У его сестры запредельный уровень удачливости.

***

Он заходит в дом с черного входа и старается быть как можно незаметней, но в двадцать с хвостом, как и в шесть, нет никаких шансов скрыться от отца. - Джонатан, он ждет тебя в гостиной. Сейчас же. Ходж поджидает верной собакой в коридоре. Передает чужой приказ и уходит кормить отцовских воронов. В двадцать с хвостом, как и в шесть, нет никаких сил ослушаться. Они там вдвоем. Цивилизованно и тихо болтают за чашкой зеленого чая. По-дружески. По-семейному. Будто ничего не случилось. Разговор мгновенно прерывается, когда он попадает в их видимость. Словно щелкают выключателем. Брошенный отцом взгляд (какие-то секунды, когда он задевает им Джонатана) заставляется сердце забиться панически быстро. Он едва успевает скрыть дрожащие от страха руки (прячет их в карманы, сжимает пальцы до боли, чтобы хоть немного вытеснить ужас из головы), когда сестра, девочка-оксюморон, у которой сознательности хватает, чтобы вернутся до того момента, как ее объявят в розыск, но не для того, чтобы поесть вовремя, перетягивает все внимание на себя: поднимается с места и называет отца отцом. Мир Джонатана от этого слова ломается быстро и почти безболезненно. Идет трещинами, как ледяная корка под ботинком. Он не может вспомнить, чтобы она его так называла хоть раз «до». За три дня что ее не было, за два часа разговоров в гостиной, после того, как она вернулась, что-то поменялось. Он что-то упустил. И от этого тревога становится только сильнее, набирает ход, как несущийся в пропасть локомотив. Может все лежит на поверхности, как всплывшая брюхом вверх рыба, может она просто пытается его задобрить, чтобы избежать наказания за то, что заставила волноваться /джонатану хочется ей сказать, что это бесполезно: никакое родство тебя не спасет, если окажешься по неправильную сторону; посмотри, что он сделал с женщиной, которую любил больше жизни; посмотри, что он (с)делает со мной/. Может все еще проще (мертвый 70-тонный кит выброшенный у берегов Неаполя, маякует своим белым брюхом аквалангистам): они (он и отец) ведь ее семья. Она сама так сказала. Пока отвоевывала перед своим (бывшим) лучшим другом Саймоном данное конституцией право быть в одиночестве. Они (он и отец) единственная семья, которая у нее осталась. Может правда такая простая, что поместится на клочке бумаги: одиночество ее наконец-то доконало. - Прощу прощения. Еще раз. - Поправляет волосы заплетенные в косы: расправленные мотки медной проволоки запаянные в резинки падают ей на спину. - С моей стороны это было совсем необдуманно, исчезать вот так. Больше не буду. - Уж постарайся, дочь. Отец-дочь-мертвая мать. Генеральный прокурор-будущая художница-призрак. Неполноценная ячейка общества. Но все еще семья. Кларисса проходит мимо, даже взгляда не поднимает. За зеленым чаем он ловит алкоголь в ее теле. Не-до-конца выветрившийся. До утра напивалась в барах, сестренка? Сразу послу того, как забрала у Сантьяго поддельные документы, в которых тебе уже есть двадцать один? - Ничего не забыла? Получается агрессивней чем хотелось. Громче. Джонатан вынимает браслет из кармана, показательно медленно, как обвинитель главную улику. - Забери его, Кларисса, не разбрасывайся вещами матери. Отец подхватывает ее на крючок вины так же, как и всех остальных. Рыболов из него еще лучше, чем охотник. Она подходит близко, поднимает взгляд (такой же мертвый, как всегда, попытка бегства не привела ее в чувства, как и пьянство в барах), забирает серебряную побрякушку (их пальцы закрепленные на тонких кистях, материнское наследие разделенное пополам /они ведь тоже семья/, соприкасаются). Она возвращает браслет на запястье, снова закрепляется на карте геолокаций зеленой мигающей точкой. Не спрашивает как и откуда, даже удивление на лицо нацепить не старается. - Ты оставила его на кухне. Будь аккуратней. - Спасибо. Она знает. Знает, что он собакой ходил за ней следом все эти дни, знает, что в свое время Джослин (ее мама) тоже так же его оставила на столе и сбежала. Кларисса знает много: про Поля Сезанна и Поля Гогена, про то, как правильно смешать красный и синий, чтобы получить индиго, про то, как правильно запутать следы так, чтобы тебя не нашли. Джонатану бы найти время, чтобы сесть и все обдумать, но времени нет: локомотив несется все быстрее и быстрее. Кларисса закрывает за собой двери по просьбе отца: отрезает путь к отступлению. - Так она сказала, где была эти три дня? Ответа он не удостаивается. - Ты не уследил за ней. Одно задание, Джонатан. Всего одно. В голосе отца неодобрение, оно укутывает Джонатана паутиной, не дает двигаться. В двадцать с хвостом, как и в шесть, нет никаких шансов скрыться. - Ты пообещал, что справишься. Первый удар приходится в живот.