Кофе, ёндон, фамильяры и любовь

Pov Юнги Мне позвонили ночью, и мне сразу стало холодно. Злился на себя, когда почувствовал, с какой точностью и собранностью оделся и вышел из общежития, не разбудив Чонгука и вызвав такси. Как приехал и был проведен медсестрой, я запомнил мало. Меня вообще не волновали окружающие, я думал о сестре или не думал вовсе, смотря в одну точку. Хуже всего было ожидание. Отец был рядом со мной, и я заметил его присутствие лишь когда тот сжал мое плечо, ничего не сказав. Ему тоже было плохо. «Интересно, справится ли его сердце?» — подумал я и ужаснулся, представив, как падает его тело сейчас, а я остаюсь единственным из нашей семьи, без поддержки и опоры. Такого не выдержу даже я. Я сойду с ума. Как бы не был мне неприятен старикан, он все же мой отец. Видимо, мой ужас не остался незамеченным. — Вам нужна помощь? — спросила медсестра, обеспокоенно смотря на меня. — Нет, — покачал головой я. Сел на стул и вздохнул, снова погрузившись в себя. «Ха На, держись!» — кричал в голове я. Мне было невыносимо от того, что сестра умрет. Она — мой самый близкий, родной и светлый человек, без которого жизнь станет еще более мерзкой и невыносимой. В тот момент я молился всем существующим Богам и Духам, чтобы они оставили жизнь моей сестре, пощадили, сделали исключение… Я заплакал. Как девушка. Было тяжело, и горечь душила меня. Кажется, отец ударил меня по лицу, а я в ответ. Но драка не продолжалась. Мы оба сидели раздавленные и несчастные. Прошло несколько часов, прежде чем нам вышли и сообщили, что родился мальчик, а состояние Ха Ны критическое. Она мучается, борется со смертью, оттягивает ее. Это меня и радовало, и огорчало одновременно. Если ее в любом случае ждет погибель, может, стоило желать ей умереть быстро, безболезненно? Сохрани ей жизнь, господь! Еще несколько часов. Никаких новостей. Нам сказали, что она еще жива, но состояние такое же плачевное. Порекомендовали отдохнуть. Я впервые взглянул на время в телефоне. Уже было десять часов утра. В школу я, естественно, не собирался. Я не буду в нее ходить еще несколько дней, скорее всего. Решил позвонить классному руководителю. Я вышел на улицу. Дневной свет и свежий воздух показались мне ядовитыми, но я быстро привык к этому. Набрал номер учителя, еле разбирая иероглифы. Кружилась голова, все плыло. Я сообщил о том, что у моей сестры тяжелые роды и я не могу оставить ее. Меня поняли и пожелали удачи. Я вздохнул и бросил трубку. На улицу вышел и отец, доставая сигареты. Он никогда не курил, но в его пачке я заметил отсутствие большей части сигарет. Заметив меня, мужчина лишь протянул упаковку, приглашая взять одну. И я взял. Мы так и не заговорили. Выкурили и пошли обратно, снова привыкая к запаху спирта и лекарств. В шесть вечера нас с отцом обрадовали новостью, что сестру реанимировали, теперь она лежит в специальной палате и за ее состоянием постоянно присматривают. Я обрадовался, кричал, как ненормальный. Отец воспринял это более холодно, сказал, что еще рано радоваться. Тем не менее, я отправился в общежитие с чистой головой. Комната не пустовала, в ней я увидел Чонгука с Чимином, которые до моего прихода целовались на моей кровати. На моей, сука, кровати! И они не замечали меня. — Так-так… Я смотрю, в мое отсутствие ты любишь на моей кровати зависать, Чонгук, — спокойно произнес я, правда, с таким лицом, что мальчики испугались, перед этим подскочив с кровати. Оба были красные, как маковые цветы. — А… Юнги… Это не то, о чем ты подумал! — смущенно пробурчал друг. — Не понимаю, что тут может быть двусмысленного. Ваши отношения меня мало интересуют, но могли бы делать это на своей кровати! — от возмущения я стал шепелявить еще больше, чем обычно. — Извини, — ответил Гук. — Слушай, а ты не заболел? Выглядишь плохо. — Спасибо за комплимент, я всегда так выгляжу. А теперь, будьте добры, валите, — не отличаясь вежливостью, я сразу ушел в ванную. Мое зеркальное отражение действительно показывало измученного, бледного и грустного парня. Умылся, принял душ и поплелся в комнату. Сонливость одолевала меня, и каждую минуту я зевал. В просторной светлой комнате был включен свет, но Чонгука и Чимина я в ней не увидел, чему несказанно рад. Уж теперь я бы на них наорал. Недолго мучаясь, я уснул.