Демоны живут на Луне

POV Andy - Ты скучаешь по ней? - вдруг спросила меня Лайза, рассматривая подлокотник больничной койки. Что я мог ей ответить? Одним словом тут вряд ли можно было ограничиться. В последний раз я видел Кей вживую в 1976-м году. Тогда Клодин уже почти оправдали*, и я на несколько минут вышел из зала суда, затянуться сигаретой. Был знойный день, и женщины, высыпавшие тогда на улицу, вполне ему соответствовали, освежив гардероб яркими тканями. Желтые, розовые, голубые - платья пестрели у меня в глазах, заставляя отвлечься на что-нибудь более спокойное. Спокойным оказалась пожилая дама в коричневом летнем пальто. И я узнал бы это пальто из тысячи. Кей не замечала меня. Она, как всегда озабоченная чем-то очень важным, дожидалась зеленого огня светофора, нервно стуча каблучком об асфальт. В руках она держала бумажные пакеты, и Лайза, стоявшая позади, поправляла своей крестной на голове шарф. Я тогда ещё рассмеялся про себя. «Ты похожа в этом шарфе на мексиканскую вдову!» - крикнул я ей мысленно и, как это ни странно, мысли мои были услышаны. Кей чуть повернула голову, скользя по мне взглядом, и вдруг с силой моргнула. Лицо ее приняло смирённое выражение. Я понимал, что она не хотела давать Лайзе повода для расспросов, да и у неё самой не было сил и времени думать о нашей, такой отвратительно-нелепой, как мы оба, жизни. Из здания суда вышел охранник, очевидно, посланный, чтобы пригласить меня назад, но я не мог оторвать взгляд от фигуры, скрывающейся за пробегающими рядами машин. Она была уже совсем некрасива, никакая косметика не могла это скрыть, но то, как ветер выбивал волосы из-под ее платка, как она поправляла их, скорчив смешную гримасу - все это возвращало меня мыслями к той Кей, чьё лицо на упаковке пластинок гладил пальцами несмышленый мальчишка много лет назад. Наша своеобразная встреча тогда длилась не более пяти минут, и я все ещё надеялся, что чудо случится, и мы с Кей снова сможем разговаривать, смело смотря друг другу в глаза. Но чуда не произошло. Произошло нечто другое. Я жил без Кей так долго, что известие о ее смерти практически ничего не изменило. Она казалась мне настолько ирреальной, что даже надежда на встречу ещё несколько лет теплилась в моем сердце - даже после того, как женщина, которую я любил, превратилась в пепел. Помнится, я тогда стоял близко к могиле - так близко, что мог прикоснуться к ней пальцами. «Не бойся, Китти», - шептал я, отчего-то улыбаясь, - «Никто не узнал. Никто никогда не узнает». О нас действительно никто не знал. Разве что Лайза догадывалась о чем-то, но ей было простительно - она была для Кей как дочь, а скрывать тайны невозможно в том доме, где есть дети. И вот теперь этот ребёнок, поседевший, располневший, многое повидавший в жизни, приходил каждую среду в отделение для онкологических больных Брэнсонской больницы, принося мне газеты и пожелания от друзей. Порой мне казалось, что она издевается надо мной - я хотел умереть спокойно, обдумывая прошедшую жизнь, а Лайза нарочно мешала мне своим состраданием. Но иногда мне все-таки хотелось думать, что она соблюдала неписаный ритуал навещать дорогих людей по средам, соблюдаемый Кей в далёком прошлом, и тем самым отдавала дань памяти нашей общей любимице. Вспомнив, что Лайза спросила меня о чем-то, я чуть приподнялся на подушках - настолько, насколько позволяла присоединенная ко мне аппаратура. - Я уже не помню момента, когда не скучал бы по ней, дорогая, - ответил я, грустно улыбнувшись. Лайза кивнула в молчаливом согласии. - Почти пятнадцать лет прошло, - продолжала она, - пора бы уже смириться с тем, что никто не ворует из моей сумочки сигареты по утрам. И никто не кричит на мою кошку… Сделав большое усилие над собой (конечности сводило судорогой), я потянулся и прикоснулся пальцами к ее колену. Боль Лайзы была в сотню раз сильнее моей, ведь у неё не было стольких лет для того, чтобы научиться жить со всеми переживаниями, терзавшими ее сердце. - Энди, - она посмотрела на меня с лёгким прищуром, - можно спросить тебя кое о чем? Мне необходимо знать. Она не продолжила фразу, но я отчётливо видел в глазах Лайзы ее продолжение: «необходимо знать до того, как ты умрешь». - Все что угодно, - я приготовился к банальным вопросам, но женщина меня ошарашила. - Вы любили друг друга? - вдруг спросила она, - ты и тётя Кей. Уголки моих губ непроизвольно дёрнулись. Кей будто смотрела на меня с небес и укоризненно повторяла своё излюбленное: «Никто не должен знать». - Я не могу тебе сказать, Лайза, - серьёзно произнёс я, взглянув на неё с мольбой, - не заставляй меня. Она потрепала меня по руке. - Не отвечай, - она улыбалась, - я спросила, просто чтобы проверить. Милая девочка, она всегда была немым свидетелем наших с Кей отношений, начиная той прогулкой в центральном парке и заканчивая беседой у склепа несчастной Джу. Все наши разговоры, которые, казалось, не должен был понимать ребёнок, откладывались в памяти Лайзы, как блюз пишется на гладкую поверхность патефонной пластинки. Или что там теперь использовали? CD компакт-диски? Она видела все: и наши случайные прикосновения, и улыбки, и то, как Кей касалась моей щеки. Потом, спустя годы, Лайза, наверное, вспоминала обо всем увиденном и понимала, что Энди, вечный ковбой, агент и вьючная лошадка был большим, чем просто другом для ее доброй крестной. Но лично я не сказал ей ни слова, и душа моя была спокойна. Я не предал Кей. - Как думаешь, детка, - спросил я и слегка закашлялся, - она меня подождёт там ещё немного? Мне нужно сказать ей много чего важного из того, что я не успел. Но я хочу слишком торопиться. Тень грусти скользнула по женскому лицу. - Она всегда ненавидела непунктуальность, - сказала она, - но, думаю, в этот раз она не слишком рассердится. Какая-то лампа над моей кроватью противно запищала. Лайза, смерив ее презрительным взглядом, отпустила мою ладонь и стала внимательно изучать содержимое своей лакированной красной сумочки. Через несколько секунд поисков она, опустив глаза, протянула мне небольшой мешочек - из тех, какие обычно используют ювелиры или часовщики. На мой вопросительный взгляд Лайза приподняла ладонь, как бы убеждая меня быть смелее. - Это лежало в ее комоде, - пояснила она, - в конверте с твоим именем. Я неделю назад перебирала ту комнату, вот и нашла. Наверное, тётя Кей хотела отдать его тебе... Я медленно развязал стягивающий мешочек кожаный шнурок. Сама мысль о том, что у меня осталось от Кей что-то, кроме воспоминаний и боли в сердце, казалось, способна была растворить убивающую меня раковую опухоль. Боясь сделать лишнее, резкое движение, я запустил пальцы в мешок, и уже через мгновение почувствовал их кончиками очертания знакомой гравировки на жеоде. Птица, вечно пытающаяся взлететь, наконец, очутилась на воле. Она была свободна. И она вернулась туда, откуда начала свой путь. На секунду я зажмурился, собираясь с мыслями, а когда вновь открыл глаза, то с удивлением обнаружил, что Лайзы в комнате не было. Как не было и моей отвратительной боли. - Сестра! - позвал я, но никто не откликнулся. Тогда я потянулся к кнопке вызова дежурной сиделки на тумбочке, но ни она, ни все те жуткие приборы, постоянно жужжавшие над моим ухом, не были включены. Все молчало, будто все люди в больнице и вся техника разом умерли. Или не они? Все ещё не до конца осознавая произошедшее, я сел на кровати, отметив с удовлетворением, что боль действительно исчезла. Впрочем, мне казалось, что не только это в моем теле изменилось: в палате не было зеркал, но я ясно чувствовал небывалое улучшение своего состояния, хотя бы потому, что колени больше не скрежетали при любом неосторожном движении. Все это было так неожиданно и так непонятно, что смысла дожидаться прихода врачей не было никакого. Поэтому я, встав с кровати и сделав пару приседаний, все ещё не веря в произошедшие во мне перемены, взял из шкафчика свою единственную одежду, пускай и весьма непрезентабельную - рубашку, джемпер и мешковатые джинсы, - засунул в карман оставшийся в моей руке амулет и вышел из палаты. Но я не узнавал коридора. Обычно ярко освещённый противным голубым светом, он был совсем мрачным - настолько, что я не мог разглядеть собственных ступней. Успокоив себя тем, что я пробыл в этой больнице больше месяца и знал в ней каждый уголок, я бодрым шагом пошёл вперёд, полагая, что где-то метров через десять справа должна была показаться лестница. Но коридор не заканчивался. Не давая разгуляться нарастающей внутри панике, я уверенно прошёл дальше ещё шагов двести, пока, наконец, впереди маленькой серой точкой не замаячил клочок света. «Луч в конце тоннеля?» - спросил я сам себя - «так банально?». Однако, мне ничего не оставалось, кроме как идти навстречу этому лучу. И с каждым пройденным мною шагом он становился больше, приобретал форму, пока, наконец, не вжался в рамки прямоугольника обычной квартирной двери. Сердце в груди ощутимо стукнулось о рёбра. Это была ее дверь. Решив, что вламываться туда, где я не был добрый пятьдесят один год, было бы крайне невежливо, я вздохнул и с силой вдавил чёрную клавишу звонка справа от дверной панели. Никаких признаков жизни внутренность квартиры не подавала. - Открыто! - вдруг зазвенело по ту сторону, и я будто вынырнул из воды после долгой задержки дыхания. Это был ее голос. Повернув тугую, как и пятьдесят лет назад, ручку, я вошёл внутрь. Кей стояла у окна в гостиной, держа в руках газету. Я не видел ее лица, но над макушкой, все такой же идеально выкрашенной и слегка растрепанной, тянулся гибкий стебель сигаретного дыма. На журнальном столике, у которого я остановился, стояла чашка, но кофе в ней был остывший, недопитый наполовину, и грязные кольца налёта неприятно били в глаза, мешаясь с белизной фарфора. - Ты долго шёл, - Кей, сложив газету, переложила сигарету в правую руку. - Прости, что заставил ждать, - так же спокойно ответил я, подходя ближе. За окном медленно кружились снежинки, серые на сером небе, почти невидимые и заявляющие о себе лишь тогда, когда на фоне оказывались кирпичные стены домов напротив. - Узнаёшь? - спросила Кей, не оборачиваясь. - Что? Я пригляделся. На Кей был извечный полосатый свитер - такой же, какой она почти всегда носила в моем присутствии. Все в ее облике было знакомым мне и, казалось, шло через годы вместе с нами, не старея. Но кое-что в нем все-таки не давало мне покоя и, взглянув на женщину повнимательнее, я понял, что именно: шерстяные носочки. Я видел их на Кей всего однажды, и ради того, чтобы не проживать тот январский вечер, я готов был начать свою долгую жизнь заново. - Это тот самый день, помнишь? - вздохнула Кей, затянувшись, - наша точка невозвращения. Руки ее тряслись. Все ещё боясь быть отвергнутым, я осторожно положил ладони на женские плечи, ощущая выступающие под свитером острые, хрупкие кости. - Сейчас позвонит Клодин, - сказала Кей, зажмурившись, - она звонит в одно и то же время уже четырнадцать лет подряд. И действительно: по комнате прокатился знакомый рокот телефонного звонка. Сам аппарат был таким же, каким я помнил его - белым, лакированным, беспристрастным. Кей, до того стоявшая неподвижно, дёрнулась, как от удара, и сжалась в моих руках. - Это мой личный ад, Энди, - прошептала она, - я беру трубку, и Клодин говорит, что хочет тебя видеть. И ты уходишь, хлопнув дверью. И это будет продолжаться всегда. Вечность. Это мое наказание. Мой ад. Она вырвалась и хотела было ответить на звонок, но я схватил ее за предплечья, разворачивая к себе лицом. - Так не бери трубку, - прошептал я с мольбой, вглядываясь в родное лицо. Кей застыла в вечности вместе с тем днём, которого она так боялась - все те же тонкие морщинки у глаз, те же широкие веснушки и тот же взгляд, в котором я хотел бы погибнуть, утонув по собственной воле. И этот взгляд сиял отчаянием. - Я не могу, - выдохнула Кей, - это мое наказание. И ты должен уйти. Ты не можешь не уйти сейчас! - Но почему?! - не понимал я. - Потому что это мой ад! - повторила она, смотря мне в глаза, - ты всегда приходишь и уходишь, так нужно! Я грубо потряс ее за плечи. - Кей, я умер! - я обхватил ладонями ее лицо, и цепкие женские пальчики заскользили по моим запястьям, - ты всегда вела себя как эгоистка, но это уже через край! Хватит перетягивать ад на себя, теперь он и мой тоже! Я здесь, с тобой, и я никуда не уйду! - Нет, уйдёшь! - не унималась Кей, и голос ее мешался с нервными всхлипами, - ты часть этого ада, ты живёшь в моем рассудке! Ты - иллюзия! Она заплакала, и слезы, горячие, почти как живые, стекали по моим пальцам. Трель звонка продолжала разливаться по комнате, и мне стоило больших усилий держать Кей на месте - ее будто тянуло к этой проклятой лакированной трубке. Все повторялось: слезы, боль, наша бездумная перебранка. - Все должно повторяться, - голос женщины охрип, - в этой комнате все должно идти так, как заведено, так, как уже было. В ней - мой ад. Но вдруг меня осенило. В этой комнате все было так же, как и пятьдесят лет назад, вплоть до пыли на рамках от фотографий, за исключением одного - меня. И я должен был доказать свою реальность. - Китти, - сказал я, заставляя женщину смотреть мне в глаза, - ад не в этой комнате. Ад - в твоей голове. Она вдруг застонала, больно сжав мои ладони на своих щеках. Плечи ее дрожали, и мне показалось, что Кей вот-вот упадёт. Потому я обнял ее - так крепко, как не обнимал никогда. - Я не уйду, - сказал я почти уверенно, - пора остановить это. Ты слишком долго убегала от того, чтобы признаться себе в совершенных ошибках. И твой ад - это лишь квинтэссенция всех твоих страхов. Но эти страхи - всего лишь иллюзии. Как и звонок, который ты постоянно слышишь. Его нет, Кей! Эта комната, этот день - все ненастоящее. Кроме меня. Я впервые чувствовал себя ответственным за ее судьбу. Хотя, по сути, судьбы у нас обоих уже не было - мы оба были где-то, где стиралась грань между тем, что было, и тем, чего мы были достойны. Но одно я понимал совершенно точно - в этом мире нам был дан шанс жить так, как мы того хотели. В этой стихии ничто не делилось на ад или рай, потому что и то, и другое было в нас самих. Кей сама построила для себя клетку из страхов ещё при жизни, и конца этой клетке не было. Она не могла дышать свободно, потому что сама запрещала себе это делать. Я тоже был частью этой клетки - я был ключом. Однажды Кей взяла его в руки и почти взлетела, но испугалась и бросила ключ прямо себе под ноги. Но это не спасло положения: ключ, не использованный по назначению, превратился в ещё одну клетку без конца, из которой Кей уже не было шанса выбраться и вовсе. Все то, что теперь происходило с ней, она сама для себя создала. И я пришёл в этот мир неслучайно - я должен был освободить ее от себя самой. Кей вдруг замолчала. Горошины слез продолжали стекать по ее щекам, но рыдания стихли - как, впрочем, и трель телефонного звонка. - Энди, - произнесла она, будто очнувшись ото сна, - это правда ты? Я кивнул, убирая с ее лба прилипшую прядь волос. - Ты не уйдёшь больше? - спросила Кей с надеждой. Что-то непреодолимо менялось в ее лице: страшная маска подступающего старения, казалось, сжалилась над ней, и, если раньше передо мной стояла Кей, для которой все заканчивалось с закрытием двери, то теперь я видел ту, для которой все начиналось - с открытия двери. Но другой - той, что так немило скрипела в отеле Лос-Анджелеса. - Я слишком долго шел, ты сама говорила, - ответил я, слегка прищурившись, - уходить теперь было бы бессмысленно. Она провела тыльной стороной ладони по моей щеке, и я понял, что все возвращалось на свои места. За окном, осветляя тучи, медленно показалось солнце, но блеск его был скудным, неярким - будто принадлежал Луне. - Взгляни на нас, - сказала Кей, оборачиваясь к стоящему позади зеркалу, - мы так долго обвиняли в своих бедах демонов, живущих на Луне, что сами не заметили, как стали ими. Мы наконец-то были одного возраста. Моя рука, уже не детская, но и ещё не постаревшая, лежала на плече Кей, и под складкой съехавшей в сторону горловины свитера отчётливо виднелась едва ли забытая мной Большая рыжая медведица. - Я понял одну важную вещь, - сказал я, заставляя женщину посмотреть мне в глаза, - на Луне нет никаких демонов. Мы сами были виноваты во всем, что с нами случилось. И хватит прятаться, мы и так потратили на это почти всю нашу жизнь. Я провел ладонью по светлым волосам, желая воскресить былую традицию, и Кей, не раздумывая, коснулась поцелуем моих губ. Наверное, я никогда не ощущал его так реально, как теперь, будучи между мирами. Сигарета, все еще дымящаяся в руках Кей, была небрежно потушена о подоконник. Все было так, как и должно было случиться: наш страх, в котором мы были оба виноваты, обращался в пепел тем, что мы долгое время считали ошибкой, но оказавшимся единственным верным шагом, который мы совершили в жизни - началом нашей любви. О да, теперь я мог произносить это слово. Потому что мы оба отказались от страха признать его. - Пойдём отсюда, малыш, - сказала Кей, беря меня за руку, и это обращение заставило затрепетать мое сердце, - эти стены так осточертели мне за пятнадцать лет. …Мы шли молча по знакомым улицам, не замечая никого - впрочем, вероятность встретить кого-то или нет, опять же, зависела полностью от наших с Кей страхов. Но мы больше не боялись ничего, а потому ничто не волновало нас больше, чем мы сами. Зима отступила, сменившись такой же тусклой, серовато-горчичной осенью. Вероятно, это был ноябрь - месяц, который я так любил. Наверное, это был неправильный месяц для нас, ведь гораздо больше под мотив воссоединение любящих сердец подошла бы вечная весна. По крайней мере, так думали многие романтики, питающие иллюзии насчёт смерти. Но у меня не было иллюзий, ведь свою смерть я даже не почувствовал. Природа будто сжалилась надо мной, не терзая последние минуты моей жизни, так как знала, что мне предстоит ещё спасти одну потерявшуюся душу. И теперь эта душа шла рядом со мной, с тонкой улыбкой на губах и светом в глазах неправильной формы, которые я так любил. Внезапно дорога закончилась, выведя нас к площади центрального парка. Я редко бывал здесь, и не сразу понял, почему наш новый мир решил проводить нас с Кей именно сюда, но навязчивый мотив, возвещавший о находившейся рядом карусели, рассеял все сомнения. - Энди, - спросила тихо Кей, будто прочитав мои мысли, - какой сейчас год? Я опустил руку в карман, нащупав там некогда забытый талисман индейцев Айова. Теперь все было совершенно ясно. - Ноябрь 1950-го, - я вспомнил недавнюю фразу Кей и поспешил внести своё предложение, - и это - наша точка невозвращения. С этими словами я, достав кулон, застегнул его на женской шее. Удивление, смешанное с радостью, заиграло красками в лучах показавшегося за кленами солнца - совсем, как в тот день. Конечно, в нем отличалось многое: мы с Кей больше не прятались, хотя бы потому, что страх разницы в возрасте отпустил нас. Мы не боялись больше ни друг друга, ни наших отношений, ни того, что они могут закончиться - у нас впереди была ещё целая вечность. И пропасть страхов, которую нам предстояло преодолеть. Вместе. Еще одно различие бежало к нам от карусели, разбивая ногами аккуратные горки листьев на асфальте. У девочки были испачканные на коленках чулочки и пальто розового цвета, но это была не Лайза. Я пригляделся внимательнее: на меня снизу-вверх, с высоты детского роста, смотрела, хитро прищурившись, белокурая и синеглазая девочка - точная копия Кей. - Элоиза, - произнесла женщина, протянув ребёнку руку, - ты не оставила меня и здесь? - Нет, мама, - ответила девочка, - я всегда буду с вами. Я улыбнулся, погладив ее по головке в ярком берёте. Главный страх Кей, ее близнец, пропущенный через кривое зеркало, наконец занял своё законное место - вне ее головы. У всех нас наконец-то было то, о чем мы мечтали: Элоиза получила свободу, а мы с Кей - девочку, о которой можно было заботиться, не теряя ее в глубине сознания другого человека. Но что-то ещё было в этих маленьких голубых глазах. Элоиза смотрела на нас обоих с немым вопросом, и Кей, явно поняв его, обратилась ко мне: - Нам нужно знать, Энди, - начала она, и голос ее слегка дрогнул, - тогда, при жизни, ты любил Кей Томпсон или Элоизу? Я молча притянул ее к себе. - Я люблю тебя, - сказал я, нагнувшись за поцелуем, - неважно, как ты себя назовёшь. Кей улыбнулась, отпустив руку Элоизы, но девочка не убежала, а лишь запрыгала вокруг нас в том нелепом танце, какой всегда придумывают дети для своего развлечения. Я обнял Кей за плечи, думая о том, как много нам ещё предстоит сделать в этом странном, уютном мире, когда она произнесла, как обычно, проведя пальцами по моей скуле: - Хорошие слова, - говорила она, подразумевая мое признание, - но не говори мне их слишком часто. Я боюсь к ним привыкать. И я кивнул, соглашаясь с ее просьбой. Ведь в этом мире всему должно было найтись место. Всему, кроме страха.