окончательный сюжет

тэхену никогда не рассказывали, как устроен этот мир, да и он сам об этом не думал, потому что кружащие рядом не говорили про такое. да про такое вообще никто не говорил, ведь тэхен был слишком юным, слишком наивным, слишком неиспорченным. к нему тянули руки, а он лишь мягко уворачивался от них, не давая прикоснуться. понимать, что все безупречные люди прогнили до самого основания было горько и тяжело. его учили влюбляться в красоту, в эстетичность бледных тел, которые разрушали всю сладость, когда открывали себя. в такие моменты тэхену хотелось бросаться в них чем попало, кричать, чтобы уходили. ему казалось, что они его преследовали, приходили во снах, хотели забрать с собой и выжать все до самой последней капли. паранойя была неприятным отголоском из старых книг, тэхен никогда не понимал, что это, но почему-то она сама выжигалась у него под кожей, заставляла сходить с ума и царапать себя до крови ногтями. гордость вшита в него, тэхен никогда не мог признаться, что слаб и нуждается в помощи. ненависть к зеркалам появилась у него резко, сразу же открывая то, чего он боялся больше всего — быть неидеальным. он запирал в себе свои изъяны, хотел отыскать в себе то, чего не было у других, загибая пальцы каждый раз, когда ощущал себя уродливым, рисовал на стенах сладкий шепот, желавший ему мгновенный смерти и порой он сомневался, что он чужой. тэхен сбежал из дома, когда ему было восемнадцать с половиной. стереть себя изначально и начать с новой страницы хотелось до безумия, он мог впихивать деньги каждому, кто расскажет ему, что нужно делать. но исполнять его невозможные желания не мог никто, что злило невероятно. одержимостью о совершенстве тэхен болел хронически, кашлял предрассудками и сливался со своими снами. до дрожи в коленях провожал свои идеалы взглядом, окунаясь в зависть с головой. он обжигался об свою собственную обиду с каждым днем все сильнее, прятал свои шрамы от других, дабы не показаться чудаком, хотя сам себя им нарек. деньги кончились быстро. тэхен сам даже не понял, как оказался на улице с полупустым рюкзаком и ощущением, что он проебался. сломался он тут же — его пытались растащить на части во все клубы города, заставить изгибаться от каждой вколотой дозы. а тэхен и не противился — ему резко стало все равно. тэхена стали узнавать везде, не переставали пялиться, позволяя занимать свои мысли, а поймать его томный взгляд было чем-то почти невозможным, как и услышать его сладкий голос; он веял собой ураганы и шторма, оставаясь неразгаданной загадкой в мыслях окружающих. кости, которые выпирали из тканей шелковых рубашек, подаренные папиками, получившие хоть маленькую дозу внимания парня, заставляли предлагать неписанные суммы, чтобы писать его портреты. его образ стал эталоном уличной красоты, слава пристала к нему сразу же и уже не отходила, как и запах вишневых сигарет на кончиках его тонких и бледных пальцев. на него смотрели, восхищались, освобождали путь на вершину всего этого блядского шоу, где каждый был готов сожрать друг друга, не задумываясь. а тэхен молчал, смирял их взглядом, потом надолго закрывал глаза. он был словно трофей, который жаждет получить каждый; его хотелось разломать в своих руках, насмехаться над слабостью, но таять от его неприступной красоты, которая никогда не покидала лица. изящность в контурах его бледной кожи заставляла хотеть его еще сильнее, чем кого-либо. всегда был кто-то хотевший прикоснуться к нему, чтобы убедится, что он настоящий и с криками потом получающий от окружающих за то, что посмел сделать такое. тэхену казалось, что он нашел себя в отражении этих чужих глаз, полных обожания и почитания, а собственное отражение в зеркале стало не таким и ужасным, но все равно режущим глаза. шрамы от игл на руках только красили его, вокруг называли это произведением искусства, но тэхен не верил, ему было противно, поэтому забыл про короткие рукава. сама зависимость его ужасала, биться в ломках не было сил; он никогда не умел терпеть боль. предлагали пробовать что-то новое — он пробовал, не задумываясь, помогал другим разрушать себя сам. идеальные не плачут, но тэхен плакал часто, особенно по ночам. когда его совсем отпускало, сквозь всхлипы шептал давно забытые имена, звучавшие так, будто бы никогда не существовали. никто не ловил его слез, все смотрели ужасаясь тому, что парень даже так казался особенным. когда тэхен устал придумывать себе недостатки, он сбежал. перед этим долго смотрел на себя в зеркало, держа в руках ножницы; остригать волосы было не жалко, начинать все сначала всегда было увлекательно. полупустой рюкзак сменился на кожаную сумку, а на лице солнечные очки, без которых не чувствовал себя собой. ему казалось, что это было нормальным. тэхен просто искал себя, пробуя все и по-максимуму, но в перед тем, как попасть в наркологический диспансер ему диагностировали расстройство личности, которое приелось, как жгучая плесень на лице, нестираемая и нежелающая уходить даже после громких криков в одиночной палате. дни тянулись медленно. тэхен не успевал следить за ними, разглядывая трещины на потолке и мечтая о чем-то далеком, непостижимом. придумывал себе красивые жизни с частичками грустных предысторий, но счастливыми концами. таблетки пил исправно, был любимым пациентом всех медсестер и врачей. сладенький мальчик с яркой улыбкой, которую так мастерски научился подделывать еще в далеком детстве. из больницы выписали через два года. помнил главного врача, которая, поглаживая его за ухом, говорила, что от этого не лечат, а тэхен кивал и кивал, даже не слушая. родители узнали про это случайно, но встречали так, будто скучали. тэхен не верил, плевался от их ложи по углам, когда те не смотрели. родной ему когда-то дом стал чужим и холодным местом, что, засыпая, тэхен даже мечтал снова оказаться на своей жесткой и неудобной кровати в больнице. дышать на завтраках становилось все тяжелее, боялся, что его прибьют гвоздями к кухонному стулу и никогда не отпустят. через полгода он опять уезжал, обнимал маму, когда она плакала, но не чувствовал себя виноватым. на этот раз подальше, далеко из страны, чтобы точно никто не нашел. он продолжал бежать, не находя себе покоя, не находя самого себя. будто бы где-то потерял, еще давно, а найти до сих пор не может. когда тэхену исполнилось двадцать пять, он, сидя за столом в своем собственном рабочем кабинете, в своем собственном доме, понимал, что вечные бега ему не помогут. он осел во франции, в одной из его провинции, писал романы с счастливыми концами и курил дорогие сигары. изредка, раз в год, отправлял письма маме на родину, сообщая, что с ним все хорошо, чувствуя в глубине души, как та пачкает их своими слезами, которые впервые могли бы затронуть парня. и если бы кто-то рассказал теперешнему тэхену историю старого тэхена или еще тех двух-трех, которые были до старого, он бы рассмеялся, обещая написать об этом книгу и указать имена в главе благодарностей, предложил бы стакан вина, которое принес ему его сосед на прошлой неделе, и попросил бы повторить парочку моментов из середины рассказа, поправляя очки на переносице.