Белый олеандр. Pure hate

Что такое красота: дар или проклятье? Доминик Вебер иногда, когда совсем нечего было делать, задавался этим вопросом. Но ответа никогда не находил. С одной стороны, красивым жить не запретишь, с другой не многим это нравится. Ему в своей жизни довелось слышать немало, и не всегда это были комплименты. Ему угрожали ножом, его кожу пытались прижечь сигаретой, один раз даже грозились порезать разбитой бутылкой. Всегда что-то мешало. Доминик не был неженкой, нуждающейся в защите. Не спешил прятаться за маминой юбкой или папиными брюками. Потому что с самого детства привык к самостоятельности. Кто его родители? Он не знал и знать не хотел. У него не было заботливой мамочки, способной прибежать и разогнать обидчиков. Не было отца, который отвесил бы им же пару затрещин. У него были только собственные кулаки, а ещё красота, которой он активно пользовался. Наверное, если бы не она, Доминику по жизни пришлось труднее. В прежнем интернате его перестали трогать только потому, что знали, как проводит своё свободное время Доминик. Проводил он его весьма продуктивно. В постели директрисы, моложавой женщины лет тридцати восьми, плюс-минус пару лет. В этом королевстве она была царицей и богиней, и, посмей кто-то тронуть её фаворита — завидовать этому отчаянному человеку не пришлось бы. Потому-то Доминика и обходили десятой дорогой, лишь изредка бросая ему вослед презрительные словечки. Но только шипели, не имея смелости сказать это в глаза. Однажды, правда, нашелся один рисковый парень, но долго его бравада не продержалась. Да и трудно держаться с достоинством, когда тебе ломают запястье. А Доминик переломил его с такой легкостью, будто на сухую ветку наступил. Наказания не последовало. Естественно, директриса приняла сторону своего любимчика. Доминика опасались. Боялись попасть к нему в немилость, боялись, что он разозлится на кого-то, боялись даже его взгляда. Взгляд у Доминика был очень выразительным и холодным. Казалось, что его глаза покрываются льдом каждый раз, когда парень чем-то недоволен. Он мог смотреть так, что подкашивались коленки, и голос сразу же начинал садиться, без особых на то причин. Только взгляд. Один лишь только взгляд. Почти так же дело обстояло с влюбленностями. На Доминика невозможно было не запасть, и, если бы он хотел, через его постель уже давно прошла бы орда воспитанников и воспитанниц. Доминик предпочитал постоянство, потому развлекался лишь с директрисой. У них было что-то вроде договоренности. Она держит его в качестве любовника и при этом обеспечивает положение, прямо скажем, завидное, а он просто-напросто удовлетворяет её. Больше ничего не нужно. Доминик не раздумывал над предложением, сразу же поцеловав протянутую для рукопожатия ладонь. А через мгновение директриса оказалась под ним. Их контракт продлился два года, до тех пор, пока Доминика не решили перевести в другой интернат. Для самых талантливых, самых одаренных. Самых-самых. И Доминик, не задумываясь, отправился. Он ненавидел подолгу задерживаться на одном месте. В такие моменты ему казалось, что жизнь остановилась. Его мечтой была жизнь на чемоданах, когда можно беспрепятственно взять и поменять обстановку. Из одного города в другой, из одной страны в другую, ни к чему не прикипая душой. Просто взять и переехать, не думая о последствиях, а через некоторое время снова переехать, оставив всё окружение в недоумении:, а был ли у них сосед или такового не имелось? Директриса, узнав, что Доминик прошел по конкурсу, набрав один из самых высоких баллов, пустила скупую женскую слезу, но противиться не стала. Даже, если за время договора в её душе появилась привязанность и нечто, схожее с влюбленностью, этого женщина старалась не показывать. Она понимала, что удержать Доминика не в силах. Он не обрадуется, узнав, что она подтасовала факты, и в «Белый олеандр» отправился кто-то другой. Более того, он её возненавидит, а перед Домиником женщина пасовала. Даже она. Что уж говорить о малолетках и сверстниках? Редко кому она могла бы признаться, но в душе она неизменно считала Доминика просто потрясающим. Женщина часто ловила себя на мысли о нем, ещё задолго до того, как решилась предложить ему взаимовыгодное сотрудничество. Когда он находился во дворе, она неизменно подходила к окну и любовалась воспитанником, потому что, на самом деле, было на что посмотреть. Говорят, что многие девушки мечтают о блондинах с голубыми глазами. Это что-то вроде стереотипа такого сложившегося. Возможно, они кажутся наиболее романтичными из всех. В любом случае, Доминик опровергал утверждение. Девушки этого интерната грезили вовсе не о голубоглазом блондине, а о зеленоглазом шатене. Его волосы нельзя было назвать короткими, но и очень длинными они тоже не являлись. Доходили примерно до ключиц, сзади были немного короче. Доминик постоянно скреплял волосы на затылке с помощью заколки, выполненной в форме бабочки, слишком женственной, если говорить откровенно. Но это и не было его личное приобретение. Оно было подарено ему одной из воспитанниц, уже покинувшей стены интерната, но когда-то неравнодушной к Доминику. Глаза его были яркого зеленого цвета, а не бледно-зеленые, как подмороженная петрушка. Они были именно зелеными, а не зеленовато-желтыми, как у большинства зеленоглазых людей. Под левым глазом у него расположилась маленькая родинка, не портившая внешний вид, а наоборот, добавлявшая очарования. Доминику она очень и очень шла. Доминик любил говорить, что его судьба ошиблась и поместила его далеко не в те условия, в которых он должен обитать. Ему следовало родиться, если не в семье миллионеров, то хотя бы в очень обеспеченной семье, способной подарить отпрыску тот уровень жизни, которым Доминик был бы, по-настоящему, доволен. Во время вылазок в город он всегда таскался по торговым центрам и жалел о том, что лимит средств на одного воспитанника ограничен, потому нельзя купить всё, что хочется. А хотелось многого. Правда, с тех пор, как он заключил договор с директрисой, жизнь, можно сказать, наладилась. Женщина заботилась о своём любовнике, считая, что он, на самом деле, достоин всего самого лучшего. И у него это лучшее было. Во всяком случае, из вещей. Возможно, директриса догадывалась, а, может, вовсе и не могла помыслить об этом, но с самого начала Доминик дал понять, что не против подобного вида отношений. Он, в какой-то мере, даже был их инициатором, а она поддалась. Отличный манипулятор, умеющий приспосабливаться к любой ситуации, он умело дергал за ниточки, заставляя людей делать то, что хочется ему. Жертвы временами даже не понимали, что ими управляют, решают за них же. Они летели к нему, как мотыльки на свет, не боясь обжечься. А Доминик этим пользовался. Он немного презирал женщин, хотя они ему нравились. Но эти два пункта не были взаимоисключающими. Женщины были хороши именно в качестве объекта игры, наблюдения. Доминику искренне нравилось их восхищение и поклонение, а оно у них было весьма и весьма специфическим. Ни один мужчина не способен настолько превозносить другого человека, как это делают женщины. Ни один не способен раствориться в ком-то другом, если влюбится. А женщинам это более чем свойственно. И Доминик с удовольствием пользовался слабостями женщин, использовал их, цинично улыбаясь при этом. Девушки таяли, Вебер чувствовал себя хозяином жизни. По сути, таковым и являлся в моменты, когда очередная поклонница лепетала, что жизнь за него отдаст. Ему не нужна была эта жизнь, но слышать подобное было чертовски приятно. Несмотря на то, что поклонников у Доминика было немало, друзей он себе так и не завел. Хотя… Вебер усмехнулся презрительно. Когда-то был у него один такой, с позволения сказать, друг. В каком-то смысле даже любовник, если можно назвать любовными отношениями пару поцелуев, выхваченных ненароком, и пару минетов весьма сомнительного качества, сделанных неумело, но с душой, когда вроде хочется доставить человеку удовольствие, но делать ни хрена не умеешь. Тем не менее, преодолевая страх и стыд, всё равно делаешь то, что задумал. Они не остались равнодушны друг к другу с того самого момента, как впервые увидели друг друга. Правда, изначально устойчивое внимание со стороны Джошуа Лэста не просто отталкивало, а раздражало и бесило, заставляя Доминика срываться. Они дрались, они таскали друг друга за волосы, они постоянно искали поводы, чтобы прицепиться друг к другу и начать словесную перепалку. Они не могли спокойно пройти рядом, чтобы ненароком не задеть противника плечом или же не поставить подножку. А потом всё как-то неуловимо изменилось, и они заключили перемирие. Сначала назвались просто друзьями, потом начались какие-то знаки внимания со стороны Джоша. Доминик делал вид, что ничего не замечает, а потом спокойно спросил, чего тому нужно. Джошуа признался, ожидая резкой реакции на свои действия, но ничего подобного не случилось. Доминик просто вскинул бровь, одарил его многозначительным взглядом и ответил: «Ну, хорошо». Больше ничего и не сказал. Джошуа почувствовал себя облитым помоями, но в дальнейшем о своей симпатии не заикался. Никто из них не мог точно сказать, в какой момент что-то между ними неуловимо изменилось, и Доминик вроде как оказался не против. Как и в случае с другими людьми он манипулировал Лэстом, а тот был счастлив. После поцелуев и минетов глупо было говорить о дружбе. Джошуа окончательно утвердился в том, что хочет быть с Домиником, а тот внезапно начал встречаться с директрисой. И, когда это случилось, он перестал обращать внимание на своего друга. Начал отталкивать его, говорить гадости и смотреть своим ледяным, отчужденным взглядом. «Отвали от меня, Лэст». Иногда Джошу казалось, что его зовут именно так. Отвали от меня Лэст. Доминик с головой окунулся в свои отношения. И до бывшего товарища ему не было никакого дела. Абсолютно. Совершенно. Как будто тот пустое место. И, перестав хранить никому не нужную верность, Джошуа вдруг решился на эксперимент, переспав с одним из воспитанников, на пару лет старше него самого. Причем сделал не просто так, поддавшись воле момента, а назло Доминику. Приложил все усилия для того, чтобы тот увидел его в чужой постели. Но Вебер снова ничего не сказал. Ухватил плеер и вышел из комнаты, бросив напоследок: — Скажите, как закончите. После так и не вернулся в комнату до самого вечера. Джошуа знал, где может находиться его, теперь уже, наверное, бывший друг. И вечером, когда по улице даже страшновато было ходить, отправился на поиски. Доминик лежал на земле, закинув руки за голову, жевал травинку. — Мы закончили, — произнес Джошуа насмешливым тоном. Что было потом — воспитанникам интерната страшно было вспоминать, потому что таким Доминика никто никогда не видел. Да, он бывал агрессивным, да, иногда он смеялся, иногда мог даже пошутить, но эмоции его проявлялись слабо. В этот же раз Доминик напоминал ураган, сметающий всё и всех на своем пути. Он готов был уничтожить. Он ненавидел. Он мог убить, если бы его не остановили. Никто и никогда не смог бы подумать, что Доминик Вебер умеет ревновать, причем так яростно, страстно и ярко. Хотя, многие так и не поняли, что это ревность. Большинство вообще не знало, на фоне чего эта дружба вдруг превратилась в такую яркую ненависть, когда двое, которые, казалось, готовы были друг за друга горой стать, вдруг начинают мечтать о смерти своего противника. Доминик в тот вечер стал похож на сумасшедшего психопата. Его оттаскивали от Джоша, а он всё никак не мог остановиться. Он готов был каждую косточку врагу переломать, разорвать на куски, только бы больше не видеть этого человека. Он обкладывал Джошуа десятиэтажным матом, но легче на душе от этого не становилось. — Убирайся из этого интерната, шлюха! — орал он. — Убирайся, пока я собственными руками тебя не задушил! Глядя абсолютно пустыми глазами на то, как Джош сплевывает кровь на землю и с трудом поднимается на ноги. — Ты недостоин жить, сука затраханная. Недостоин… Через пару дней после драки Джошуа решился заговорить с Домиником, хотя, тот старательно делал вид, что ему на всё происходящее наплевать, и он вообще не при делах. Дождался момента, когда Доминик остался в комнате один, пришел и напрямую спросил, что ему нужно делать, чтобы тот его простил. Доминик поднял на него равнодушный взгляд и ответил просто: — Убирайся. — Ты же знаешь, что мне некуда идти. — Тогда… — Вебер мечтательно улыбнулся. — Что? — поторопил его Джошуа. — Сдохни, — тихо процедил тот и снова уткнулся носом в книгу, показывая, что слов больше не будет. Вечером того же дня Джошуа Лэста застали в душевой за «милым» занятием. С большим усердием он водил лезвием по запястьям. Кровь заливала пол, но парню было наплевать на всё. Он, действительно, собирался умирать. Увидев среди обескураженных лиц Доминика, он улыбнулся и спросил, стараясь быть, как можно более надменным: — Доволен, Ники? — Нет, — ответили ему. — Почему же? Я ведь всё для тебя сделаю. — Потому что, если бы действительно хотел сдохнуть, сделал бы это ночью, когда все спят и шанс быть обнаруженным минимален. Всё, подстилка? Пафос сдох? Воспитанники смотрели на них с ужасом, некоторые, особо впечатлительные особы даже умудрились завалиться в обморок, а эти двое, как будто отделенные от всего мира, вели диалог о том, в какое время суток лучше умирать. И им не было дела до того, что подумают остальные. Но окончательно желание умирать испарилось, когда Доминик развернулся и ушёл. Вот так просто взял и ушёл, как будто только что смотрел не на возможную смерть человека, а на брошенного котенка, сидящего в грязной луже. Впрочем, котенка Доминик, скорее всего, пожалел бы, а Джошуа перестал для него существовать ровно в тот момент, когда оказался в постели с другим. Тогда Доминик мог уничтожить только за поцелуй, а здесь всё было гораздо серьёзнее. — Убери его. Не знаю, куда отправляй, но видеть его не хочу, — были его первые слова, когда он появился на пороге кабинета директрисы. — Конечно, Ник, — ответила она и улыбнулась чему-то своему. Душа Доминика Вебера была потемками. Не серыми сумерками, а чернильной, непроглядной ночью, куда никто не имеет права заглядывать. Будь у него родственники, они тоже остались бы не у дел. Хотя, возможно, их наличие сделало бы парня немного мягче. Но его и так всё устраивало. Он ненавидел, он презирал людей, неспособных за себя постоять. Они вызывали недоумение. Их не хотелось жалеть, их хотелось уничтожать, потому что слабым в этой жизни не место. И тогда, в момент ссоры Джош был слабым. Они не дополняли друг друга. Сила одного и слабость другого не притягивались, они диссонировали между собой. Тем не менее, к Джошу Доминик, определенно, испытывал сильные чувства. Тогда испытывал. И его показное равнодушие, и его отчуждение были всего-навсего способом оградить, в каких-то моментах — обезопасить. От директрисы, от возможных проблем… Все ведь знали, что в интернате, где девчонок мало, симпатичные мальчики тоже сойдут за девочек, и Доминик с Джошем были первыми кандидатами на эту роль. Точнее, только Джошуа. Доминик мог многим доказать, что никакая он не девочка, а тот, кто в этом усомнится, глубоко пожалеет на всю оставшуюся жизнь. Директриса знала об их связи, если те их отношения можно было назвать связью. Знала и, в конце концов, поставила перед Домиником условие: кто-то один. Или он, или я. Если не хочешь, чтобы у Джоша началась веселая жизнь и хождение по рукам, работай за двоих. О нем даже не думай. И Доминик работал. А Джошуа, очевидно, этого даже не заметил. Раньше ему частенько поступали предложения не самого целомудренного характера. После того, как Доминик начал удовлетворять директрису в постели, этих предложений не стало вовсе, но он почему-то не подумал о том, что в данном событии есть заслуга Доминика. Решил, что всем просто надоели его отказы. Наивный, он полагал, что его мнение, действительно, кого-то волнует. Каково было Доминику увидеть такую картину, переступив порог комнаты? Он старательно отгораживал Джоша от доли шлюхи, а тот сам, своими руками всё разрушил и прыгнул в первую же попавшуюся постель. И перед глазами Доминика возникла красная пелена. С большим трудом он заставил себя отказаться от идеи кровопролития прямо в комнате… Доминик отогнал от себя воспоминания, нахлынувшие так некстати. Подхватил сумки со своими вещами, коих оказалось довольно много, и с тоской в последний раз посмотрел в окно автобуса. Перед ним открывалась новая жизнь в новом интернате. «Белый олеандр» имел репутацию образцового воспитательного заведения, шанс учиться в котором дается только самым лучшим. Услышав о конкурсе, он думал буквально пару секунд, а потом тут же решил, что обязан подать заявку и попасть сюда. В прошлом интернате на него даже стены уже давили и почему-то всё чаще стали накатывать воспоминания о мерзком Джоше. В стенах нового заведения Доминик надеялся избавиться от наваждения. Покинув автобус, он первым делом отправился в кабинет директора. Здесь, кажется, тоже директорствовала женщина. И Доминик с усмешкой подумал, что, возможно, история повторится. А потому следует прощупать почву, как следует. Он взбежал по лестнице и прошел по коридору, направляясь во владения местной директрисы. Одновременно с ним в конце коридора появился ещё один парень. Коридор располагался немного неудобно, в нем даже днем царил легкий полумрак, потому лица другого воспитанника Доминик рассмотреть не мог. Лишь отметил про себя, что это парень, довольно высокий. Наглость всегда была одним из ключевых слов, которым характеризовали Доминика, потому и сейчас, в обстановке абсолютно незнакомой, он решил вести себя так, как прежде. Метнулся к двери, бросил сумки на пол и сказал второму парню небрежно: — Притормози, детка, и пропусти новую звезду этого гадюшника. После чего, надменно улыбнувшись, посмотрел на оппонента. Теперь, когда они были близко, рассмотреть лицо человека, стоявшего напротив, оказалось проще простого, и эта возможность совершенно не радовала. Улыбка на лице Доминика всё ещё была, но с каждой секундой становилась всё более похожей на оскал. — Сука, откуда ж ты постоянно на мою голову сваливаешься? — произнес он таким тоном, каким каждый день приветствовал своих товарищей в прежнем интернате. — Я тоже безумно рад встрече, Ники, — насмешливо процедил Джошуа. Улыбнулся и добавил: — Значит, считаешь себя звездой? Смотри, не потухни здесь раньше времени. — Угрожаешь? — Предупреждаю. — И кто же обеспечит мне проблемы? — Я. — Я бы поспорил с этим утверждением. Смотри, сам первый не завой от той жизни, которую я тебе устрою, — ответил Доминик и потянулся к дверной ручке. Рванули они её одновременно и одновременно же шагнули в кабинет. «Ты пожалеешь, Лэст. Пожалеешь, что на свет появился. И что не исчез с него раньше, чем произошла эта встреча…».