Белый олеандр. Pure hate

Лесли взбежал вверх по ступенькам и полетел в комнату, не разбирая дороги. Едва ли не сшибая с дороги всех, кто имел глупость стоять у него на пути. Он столько раз пытался убедить себя в том, что ему наплевать, столько раз приказывал забыться и отвлечься... Иногда у него это почти получалось, но в последний момент всё ломалось. Снова ломалось. Отстроенная стена давала трещину и рушилась, как замок из песка. Так произошло и в этот раз, когда Блисс решился прогуляться по лесу, вместо того, чтобы сидеть в душной комнате, в гордом одиночестве. Его вечно несло в самое неподходящее время, а самые неподходящие места. То в душевую, то в лес. Наверное, если бы «ДаблДи» вздумали уединиться где-нибудь на краю света, в Антарктиде, например, Лесли и туда бы занесло попутным ветром. У него был просто-таки талант видеть то, что не предназначено для его глаз. Влетев в спальню, Лесли не стал бросаться на кровать и рыдать от горя, как это бывало обычно. Вместо этого он схватил со своей тумбочки стакан с недопитым чаем, и со всей дури запустил им в стену, надеясь, что осколки брызнут во все стороны. А он потом станет их собирать, и неважно, что острые края будут впиваться в пальцы. Наплевать на боль физическую. Ему нужно было вытравить боль душевную. Любыми возможными способами. Наверное, он так и продолжал бы строить мифические планы мести, если бы в этот момент не заметил на прикроватной тумбочке Доминика бутылку с недопитым йогуртом. И план реальный родился сам собой. Лесли отключил здравый смысл окончательно и бесповоротно. У него перед глазами стояла лишь одна картина, а в ушах звучал голос, нашептывающий одно и то же: «Обманут, обманут, снова обманут». И это была чистая правда. Его в очередной раз обманули. Вебер, недавно кричавший о том, что никогда в жизни больше к Лэсту не приблизится, сегодня очень даже приблизился. Не просто подошел, а снова целовал его, снова шептал что-то на ухо, снова прикасался к нему, как... Как к человеку, который ему, действительно, дорог. В какой-то момент они перестали целоваться. И Лесли был уверен в том, что сейчас Вебер начнет Лэста раздевать, чтобы продолжить по уже проверенной программе. Но его предположение не получило подтверждения. Эти двое стаскивать одежду и предаваться страсти не торопились. Они просто сидели рядом, а потом Лэст неожиданно Вебера обнял. Доминик некоторое время не знал, куда пристроить свои руки, затем всё-таки обнял Лэста в ответ. Дальше смотреть на это представление Блисс не стал. Он понял: ещё немного, и он окончательно слетит с катушек, поэтому нужно поскорее убираться. И он убрался. А сейчас выместил всю свою ненависть на несчастном стакане. Самые крупные осколки Блисс, конечно, собрал и выбросил в мусорное ведро, а вот те, что помельче... Их он отбирал с особой тщательностью, а потом, недолго думая, открутил крышку, заглянул в бутылочку и, посмотрев, что йогурта там ещё достаточно, бросил стеклышки в напиток. Взболтал его, вновь закрыл крышкой и поставил на место. – Приятного аппетита, сука, – прошипел, представив, что будет с Домиником, когда он этот напиток попробует. Злость ослепляет. Всегда. Неизменно. Иногда она дает силы для того, чтобы преодолеть все препятствия, подняться на вершину. Иногда наоборот заставляет человека совершить ошибку, возможно, роковую. И в случае с Лесли второй вариант был наиболее актуален, хотя, Блисс в этот момент, конечно, считал, что едва ли не подвиг совершает. Он готов был засмеяться от радости, как ребенок, которому подарили самую желанную игрушку. Неоднократно Лесли ловил себя на мысли, что Доминик пробуждает в нем какое-то странное, маниакальное начало, но никогда прежде мысли не обретали материальную форму. Никогда прежде Блисс не совершал решительных действий, а сейчас он, наконец, сделал то, что хотел, и был практически счастлив. Ему безумно хотелось, чтобы это стекло прорезало мерзкую глотку, и больше не было Вебера в стенах интерната. Только бы не мельтешило перед глазами это мерзостное создание, которое даже человеком называть не хотелось. О том, что фактически совершает преступление, он не задумывался. Это его совершенно не волновало. На первый план безоговорочно выбилась одна мысль: Доминик должен сдохнуть, потому что в противном случае от этой дряни никак не избавиться. Такие, как Вебер, просто не уходят. Они сначала нервы основательно вытрепят и, только поняв, что противник сломлен, удалятся, гордо вскинув голову. Им даже не придет на ум попытаться исправить ситуацию. Их вообще ничего в этой жизни, кроме собственных амбиций не волнует. Мерзкие отродья... Если бы у Лесли имелся яд, он, не раздумывая, отравил бы Вебера. В тот же самый день, когда Доминик только появился на территории «Белого олеандра», когда принес с собой перемены, далеко не в лучшую сторону. Если до этого всем жилось спокойно, то теперь уже ничего такого не было, о прошлом вспоминали, тихо вздыхая. Особенно острые приступы ностальгии как раз Блисса и посещали. Быть может, раньше Лэст не так старательно разыгрывал спектакль под кодовым названием «Любовь», не пытался показать, что Лесли для него много значит, но зато искренности в его действиях было намного больше. Если его целовали, то целовали потому, что хотели этого, а не для того, чтобы вызвать огонек ненависти и ревности в глазах Доминика. Если говорили какие-то нежные слова, то делали это для того, чтобы, на самом деле, порадовать. А не для того, чтобы Вебер в очередной раз своим ядовитым тоном произнес, что ему эти разговоры спать мешают. Всё делалось лишь с одной целью: хоть как-то расшевелить Доминика. Посмотреть на его реакцию. Есть она? Нет её? Она была всегда. Вебер ревновал. Сколько бы он не отрицал факт своей любви, её видели все. Все без исключения. А Лесли так ещё с самых первых дней понял, что Вебер для Лэста едва ли не смысл жизни. И это было не то, чтобы неприятно... Это было больно и мерзко. Очень-очень больно и невероятно мерзко. Расставаться с мечтой больно. Терять заветную мечту больно вдвойне. У Лесли мечты были обыкновенные, приземленные даже. Он хотел быть с Джошуа, он хотел счастья. Но пока рядом отирался Вебер, это счастье не было возможным. Находясь рядом с Блиссом, Джош ни на секунду не забывал о бывшем дружке. Лучше бы тогда вообще не подходил и не говорил лживых слов. Лучше бы... Лесли тяжело вздохнул. Нет, не лучше. Доминика он ненавидел бы при любом раскладе. Он и сейчас-то его с трудом переносил. А, если бы Вебер вдруг решил открыть свою душу и откровенно признаться в своих чувствах? Тогда Блисс возненавидел бы его в разы сильнее, ведь Джошуа незамедлительно переметнулся бы к Доминику. Бросив последний взгляд в сторону йогурта с сюрпризом, Лесли вышел из комнаты, решив, что ему нужно прогуляться. Главное, в лес не заходить, и всё будет отлично. Но не тут-то было. Он столкнулся с Лэстом и Вебером у главного входа. Удивительное дело, но Вебер сегодня выглядел не так, как всегда. Не было его дурацкой ухмылочки и надменного взгляда. Доминик даже цеплять Блисса не стал со своими стандартными подколками. Он быстро прошел мимо и направился в комнату. Лесли и Джошуа остались наедине. – Ну что? – преувеличенно радостно спросил Блисс. – А что должно быть? – меланхолично спросил Лэст. – Тебе хорошо было с ним? – О чём ты? – О страстных объятиях посреди леса. – Ты следишь за нами? – усмехнулся Джошуа. – Само собой получается. Не нарочно. Наблюдение за брачными играми двух озабоченных уродов мне удовольствия не доставляет. – Уродов, значит? – Моральных. Внешне вы просто конфетки, – хмыкнул Лесли. – И какие я должен выводы сделать из своей речи? – Да никаких, в принципе. – Тогда чего ты хочешь? – Может, хватит спектакль разыгрывать на тему того, что меня любишь до безумия. Если и есть на свете человек, который способен довести тебя до умопомрачения, так это только Вебер. Это понимаем и ты, и я. – Не беси, а? – Чем? – Своими попытками читать мораль. – Ну, конечно! Неприятно правду слушать? Тоже боишься своих чувств к нему? Хочешь сказать, что с ним у тебя только секс? Не верю! – Да, пожалуйста, – пожал плечами Джошуа. – Мне, признаться, наплевать, что ты думаешь на этот счёт. И думаешь ли вообще. – Могу я задать тебе один вопрос? – Задавай, – равнодушно отозвался Лэст. – Разве он лучше меня? И, если да, то чем? Скажи мне. Я очень хочу это знать. Джошуа долго над ответом не думал. Он улыбнулся и произнес: – Он не хуже. И не лучше. Он просто другой. Ты хочешь знать, люблю ли я его? Да, люблю. Ты сам говоришь, что это очевидно. Да, очевидно. Я люблю. Я безумно люблю Доминика и никогда от своих чувств к нему не откажусь. Он был и остается самым важным человеком в моей жизни, и сместить его с этой позиции никому не под силу. Ни тебе, ни толпе пидовок, похожих на тебя. Хотел откровенности с моей стороны? Пожалуйста. Я тебя не люблю и не любил. Я всегда тобой пользовался и не думаю, что у тебя хватит силы воли, хватит самоуважения для того, чтобы сейчас влепить мне пощечину, сказать, что я – тварь, и перестать унижаться. Если ты хочешь быть со мной и дальше, будь. Но знай, что моё сердце отдано другому человеку, который никогда это подношение не оценит. – Неужели? – Да, не оценит, – повторил Джошуа, проходя мимо Лесли. Он тоже направился в комнату, показав, тем самым, что дальше обсуждать тему своих чувств к Веберу не собирается. Неожиданно стало весело, и Джошуа засмеялся. Вот и последовал совету, вот и заставил Блисса поверить во взаимность чувств. Отлично просто. Но молчать или пытаться переубеждать Лесли Джош больше не собирался. У него не то настроение было. Да и разговор в лесу покоя не давал. * * * Лэст считал поцелуи Доминика. Один, второй, третий... На третьем всё и прекратилось. Вебер отстранился от него, сел на землю и тяжело вздохнул, а потом запустил пальцы в волосы и дернул себя за прядь. Ослабил узел галстука, словно ему тяжело дышать. Он ничего не говорил. Молчание начинало угнетать. – Почему остановился? – спросил Джошуа. – Не нужно просто, – хрипло ответил Вебер. – Так лучше будет для нас обоих. – Думаешь? – Уверен. – Ты ошибаешься. – А ты придумал то, чего нет. – И что же это? – Свою любовь ко мне. Возможно, это просто была благодарность. Возможно, восхищение. Ты перепутал и решил, что испытываешь ко мне что-то серьёзное. – Считаешь, что тебя невозможно полюбить? – Можно, но твоя любовь неправильная. – В смысле? – В прямом. Она должна радость приносить, а не мучить. Твоя тебя мучает. – Но любящий человек сам, добровольно, обрекает себя на мучения. Его никто не заставляет. – Лэст... – Что? – Не рассчитывай на пылкие признания с моей стороны. – Я и не рассчитываю. – Беззаветно любишь? – Получается, так. – Беззаветно, но не безответно, – хмыкнул Доминик. – Что? – удивился Джошуа, подумав, что ему послышалось. – Ты же всё прекрасно слышал. Зачем переспрашивать? – Да, не нужно, – согласился Джошуа и решился сделать кое-что. Он не рассчитывал на положительную реакцию со стороны Вебера. Думал, что Доминик снова взбесится, получая знаки внимания. Но Вебер не взбесился. Почувствовав чужие объятия, он некоторое время сидел, не зная, как отреагировать, а потом обреченно вздохнул и обнял Лэста в ответ. Уткнулся носом ему в макушку. И замер, стараясь не думать о том, что ледяной кокон, в котором он всё это время пребывал, дал трещину, позволив пробиться наружу истинным чувствам. Скользнул губами по дрожащим светлым ресницам. Прикоснулся к кончику носа, к щекам, на мгновение – к губам. И, наконец, прижался губами к виску, замирая так. – Люблю тебя, – прошептал едва слышно. – Просто, иррационально люблю. – А где вечное «забудь»? – спросил Джошуа. – Не в этот раз. – Ты всё равно уйдёшь? – Да. – Почему? – Потому что так будет лучше. – Кому? – Тебе. Ты потом и сам поймёшь. Даже спасибо мне скажешь. – За что? – За то, что подарил свободу. – От чего? – От этой любви. Я ведь уже сказал, у тебя любовь больная. На зависимость похожа. Когда меня рядом не будет, ты сможешь вздохнуть свободно. Полюбишь кого-то более достойного. Кто любви, действительно, заслуживает. С кем будешь, по-настоящему, счастлив. – Но... – А со мной нет. – Кто тебе сказал? – Мне нечего тебе предложить. Совсем нечего. Даже самая сильная любовь ломается под напором бытовых мелочей. Знаешь, сколько было таких вот, как мы? Молодых, влюбленных, переполненных энтузиазмом. Думавших, что жизнь сказка, и всё будет так, как они мечтали? Сколькие из них в итоге остались вместе, пройдя с блеском через период тотального отчаяния? Скажи мне, Джошуа. Ты много таких примеров знаешь? – Нет. – Вот и я не знаю. – У тебя всё снова в деньги упирается? – усмехнулся Лэст. – А во что ещё оно может упираться? Добиваться чего-то нужно в одиночестве. Идти к цели тоже нужно в одиночестве. – Ты в этом уверен? – На сто процентов. Что я могу тебе дать? Что? Себя? Какая тебе от этого выгода? Лицо моё будешь видеть? Да тебя от него тошнить начнет, и любая мелочь скандал спровоцирует, если у нас не будет хотя бы минимума необходимых вещей. Если у нас крыши над головой не будет. Всё, что у меня есть – это дурацкая, никому не нужная красота, которая меня прокормить не в состоянии. От меня никакой пользы нет, и пока я не добьюсь чего-то в жизни, я не буду думать о любви, даже, если... – Если? – эхом повторил Джошуа. – Если она сильная и настоящая. – А когда добьёшься? – Когда добьюсь... Быть может, я вообще ничего не добьюсь и за стенами интерната пропаду навсегда. – Не думай об этом. – О чём мне тогда думать? – О том, что ты поднимешься по карьерной лестнице и будешь много значить в обществе. И тогда... – Тогда я попытаюсь найти тебя. Я понимаю, что у тебя уже будет своя жизнь, в которой, возможно, уже не будет места мне. Но я всё равно попытаюсь найти. Хотя бы для того, чтобы посмотреть на тебя и понять, насколько ты изменился. – Вебер... – Да, Лэст? – Я буду ждать, когда ты меня найдёшь. – На это может уйти вся жизнь. – Я всё равно буду ждать. * * * Йогурт стоял на тумбочке до вечера. Лесли то и дело косился в сторону бутылочки. И, как только взгляд останавливался на ней, в душе снова поднималась волна черного негатива, способного уничтожить всё светлое и доброе в радиусе километра. Блисса настолько взбесила сцена объятий в лесу, что он готов был жизнь отдать за один только взгляд на умирающего Вебера. Ну, может, не умирающего, но хотя бы харкающего кровью, если порежет осколком десну, язык или щеку. Что угодно пусть порежет, только бы ему было больно. Очень больно. Так же, как и Блиссу. Только Лесли мучается от боли душевной, а Вебер пусть помучается от боли физической. План начал проваливаться с треском в тот самый момент, когда в комнате появились все остальные воспитанники. Доминик так к еде и не прикоснулся и вообще напоминал амебу, в полубессознательном состоянии, которая никак не поймет, что с ней происходит, потому её и колбасит из стороны в сторону. Вебер, на самом деле, находился не в своей тарелке. После сегодняшнего признания. Он долго держал рот на замке, он долго приказывал себе не думать ни о чем подобном, навсегда из памяти вычеркнуть и методично взращивать в себе ненависть. На первом этапе пребывания в интернате у него это получалось, но, чем больше времени проходило, тем хуже становилась игра одного актера. Он всё хуже и хуже справлялся с ролью. А сегодня окончательно её провалил. Но, наверное, глупо было и в дальнейшем молчать, бросая изредка свои «ненавижу». Уже и принципы, и гордость, и самовлюбленность спасовали перед желанием сказать правду. Он сказал то, что должен был сказать. И даже тот факт, что на признание, сказанное в полный голос, глядя в глаза Джошу, его не хватило, он чувствовал себя подавленным. Его это бесило. Не сам факт любви, не сам факт признания. А то, что этими словами он фактически связывал человека по рукам и ногам, дав призрачную надежду на возможную встречу в будущем. Усугубил положение. Пока он молчал, Лэст ведь считал, что безразличен ему. И потому... Потому мог свободно жить, не оглядываясь в прошлое, а строя своё будущее. Теперь у него был повод вновь и вновь возвращаться к прошлому и ждать. Тратить свою жизнь на ожидания. Возможно, бессмысленные. В связи с далеко не радостными размышлениями у Вебера напрочь пропал аппетит, и к напитку парень не притронулся. – Я хочу есть, – заявил Кейси. – А до ужина ещё целых полтора часа. – Не нужно было обед пропускать, – резонно заметил Верджил. – Снова фотографировались, наверное? – А почему нет? – улыбнулся Уэйн. – Когда ещё я найду себе такую замечательную модель? И найду ли? – Как на этот раз фотографировались? – А догадайся, – засмеялся Уайт. – Действительно, Белоснежку изображал? – спросил Ферги. – Нет, – отрицательно покачал головой Кейси. – Образ весны? – включился в угадайку Джошуа. – И снова мимо, – улыбнулся Сноу. – «Белый олеандр»? – спросил Доминик. – В смысле? – влез в разговор Лесли, всё это время сидевший на своей кровати. – В смысле, серия фотографий об интернате. Не обязательно позировать с заранее нанесенной косметикой и в женском платье. Не обязательно пытаться делать фотосессии полупрофессиональные. Может, им просто захотелось сделать пару фотографий на память, – развернуто пояснил Вебер. Кейси и Уэйн переглянулись. Предположение Доминика оказалось ближе всего к истине. Они, действительно, сегодня фотографировались на память. Потому никаких особых приготовлений не было, и Кейси не подбирал себе старательно наряды. Он просто надел зеленую толстовку, коричневые джинсы и такую же бейсболку. По сути, он сегодня даже и не позировал. Он просто дурачился, а Уэйн снимал. – Бинго, мистер Вебер, – произнес Уэйн. – Угадал? – Угадал. – Вот так-то, – улыбнулся Доминик, вновь воткнув наушник в одно ухо. – И всё-таки я хочу есть, – вздохнул Кейси. – Подожди. Скоро ужин. – Я сейчас хочу. Доминик посмотрел в сторону своего йогурта. – Кейси, ты не брезгливый? – поинтересовался. – Смотря в каком вопросе. – У меня просто йогурт недопитый. Половина бутылочки, если не ошибаюсь. Если очень хочешь есть, можешь забрать. – Правда? – обрадовался Уайт. – Да, – кивнул Вебер. – Доминик, ты мой спаситель! Спасибо большое. – Да ладно, – махнул рукой Вебер. – Ничего особенного, на самом деле. Угощайся. Кейси схватил бутылочку с йогуртом, вернулся на своё место, открутил крышку. Лесли смотрел на него расширяющимися от ужаса глазами. У него было два варианта: промолчать или же прямо сейчас сказать правду. Если бы к йогурту потянулся Доминик, он продолжал бы хранить молчание и ни слова бы не сказал, потому как в своём поступке не раскаялся. Не было ни капли сожаления. Он смотрел бы на кровавую пену, вытекающую изо рта Доминика без жалости, без страха. Но одна мысль о том, что сейчас стекло попадет в рот Кейси, вызывала приступ неконтролируемой паники и ужаса. Уайт – единственный воспитанник интерната, который более или менее симпатизировал Лесли. Который мог поговорить с ним по душам, а не крыть матом. Единственный, кто время от времени проявлял заботу в отношении Блисса. Он не мог допустить того, чтобы Кейси выпил этот йогурт, потому-то и выкрикнул: – Не пей его. Разговоры в комнате стихли. А Кейси, продолжая держать бутылочку в руке, спросил удивленно: – Почему? – Наверное, думает, что у меня слюна ядовитая, – фыркнул Доминик. – У этого йогурта срок годности закончился, – брякнул первое, что пришло ему в голову, Лесли. – Ничего подобного, – возразил Вебер. – Он изготовлен недавно. Уайт покрутил упаковку. – Правда, свежий, – поддержал высказывание Доминика. – Не пей, – повторил Лесли почти с отчаянием в голосе. Это прозвучало так тихо, что Кейси вряд ли услышал, потому поднес бутылку ко рту и собирался сделать глоток. Блиссу ничего не оставалось сделать, кроме как сорваться с места и выбить упаковку из рук Уайта. Всё это произошло в рекордно-короткие сроки. Он метнулся к Кейси, выбил йогурт и теперь смотрел на то, как бежевая жидкость растекается по полу, в проходе между кроватями. – Ты озверел что ли?! – выпалил Уэйн, наблюдавший за происходящим, но ничего не понимавшим. Зато, кажется, понял Вебер. Потому что он поднялся со своего места, схватил бутылку и, нацепив на лицо самую радостную ухмылочку, спросил: – И что же там было, Блисс? – Ничего, – прошипел Лесли. – Ничего? – повторил Доминик. – Слабо верится. Яд для крыс, найденный в подсобке? Не удивлюсь, если именно он. В комнате стояла гробовая тишина. Все и так уже поняли, что бутылка с йогуртом была отправлена в полет не просто так. Вероятно, на то имелась весомая причина, и Доминик не паранойил, предполагая, что против него затевалась какая-то дрянь. Джошуа наблюдал за действием, разворачивающимся перед ним, затаив дыхание. Он тоже понимал, что Лесли явно что-то натворил. Вот только что... Неужели, на самом деле, решил отравить Доминика из ревности? – Сам не скажешь? – продолжал допытывать Вебер. – Мне нечего сказать. – Неужели? Тогда почему ты выбил йогурт из рук Кейси? – Потому что. – Интересно, а там ещё осталось? Может, заставить тебя выпить? – предположил Доминик. Он потряс бутылкой в воздухе. На лице появилось заинтересованное выражение. Он резко перевернул бутылку, подставляя ладонь. И вместе с йогуртом на его ладони оказались осколки. Доминик слегка надавал на один из них пальцем, словно проверяя, стекло это или не стекло. Оказалось, стекло, потому как оно легко, без особых усилий прорезало кожу, и из ранки начала сочиться кровь. Доминик усмехнулся. – Даже так. – Что? – спросил Лэст, которого на большее не хватило. – Если честно, я думал у твоего любовника мозгов больше. Если бы он мне крысиный яд подсунул, больше баллов получил бы, а так сразу видно, что бестолочь. Хочешь знать, что в йогурте было? Битое стекло. Новый, улучшенный наполнитель. – Блисс, ты свихнулся? – с трудом произнес Кейси. – А он всегда со сдвигом был, – усмехнулся Доминик, хватая Блисса, который, казалось, превратился в статую, не способную с места сдвинуться, и потащив к выходу. – В душевую не входить, – произнес, мило улыбаясь. – Мы там будем стены в красный цвет перекрашивать. Хлопнула дверь. Доминик бросил осколки в мусорное ведро и потащил, слабо сопротивлявшегося Лесли в сторону душевых, пустовавших в это время. Он втолкнул его внутрь, а потом, ничего не спрашивая, не пытаясь выяснить, что толкнуло Блисса на этот поступок, отвесил ему первую хлесткую пощечину. – С женщинами будем драться по-женски, – усмехнулся Вебер, выдавая Блиссу вторую пощечину, пришедшуюся на вторую щеку. Эти пощечины сыпались одна за другой, а Лесли только и делал, что отступал назад, не понимая, что загоняет самого себя в ловушку. И, действительно, загнал, потому что в один момент он просто понял, что за спиной у него раковины... Вебер подошел к нему совсем близко, ухватил за горло и прижал лицом к зеркальной поверхности. – А хочешь, я твоей башкой это зеркало пробью? – прошипел угрожающе. – Отпусти, – хотел сказать Блисс, но вместо этого из горла вырвались лишь маловразумительные хрипы. – Вряд ли ты этого хочешь, – сам ответил на вопрос Доминик. – Вдруг осколки рожу располосуют, а у тебя, кроме неё ничего и нет-то. Мозгов кот наплакал, как я посмотрю. Доминик резко отшвырнул парня от себя, в одну из кабинок. Лесли запнулся о порог, и свалился к ногам Вебера. Тот за шкирку втащил Блисса внутрь и пустил холодную воду. Даже не холодную, а просто ледяную. Поставил Лесли на ноги и снова перехватил его горло. – Я обещал утопить тебя в унитазе. Но, думаю, что придушу тебя здесь, да и дело с концом. Лесли решительно не хватало воздуха. Хватка на горле не ослабевала, а в легких последний кислород сгорал. Ему было холодно и страшно, а голос пропал. По подбородку стекала кровь из разбитых губ, потому и не было заметно, как они стремительно синели. – Ты никому в этом мире не нужен, – прошипел Вебер на ухо своей жертве. – Никому. И, если сдохнешь, никто жалеть не станет... – Вебер, отпусти его! – услышал он чужой голос и почувствовал, как кто-то резко отрывает его от Блисса. Признаться, он, на самом деле, не ожидал, что кто-то пойдет за ним в душевую. И совсем-совсем не ожидал, что нарушит его воспитательные работы Кейси. Хотя... Кажется, это было в порядке вещей. Ведь, кроме Уайта Блисс вообще никого не интересовал. – Понимаю, – хмыкнул Доминик, усмехаясь. – Ладно, овца, живи. Считай, что легко отделался. Блисс, поняв, что его больше не удерживают, съехал вниз по стенке и заплакал. Сначала тихо, чуть слышно, а потом в полный голос. Закрыл лицо руками, размазывая по нему воду, слёзы и кровь. Он всегда терялся в таких ситуациях. Он никогда не умел постоять за себя. Он с ранних лет был всего лишь куколкой для битья. И, если старшеклассникам хотелось на ком-то размяться, то, чаще всего, выбор падал на него. Им было наплевать на то, что мелочь постоять за себя не может. И ещё он понял, что сопротивляться и просить бесполезно, потому что эти просьбы не только не помогают, они ещё сильнее усугубляют ситуацию. Наверное, поэтому, став старше, он понял, что не хочет ещё и сексуальному насилию подвергаться, потому добровольно подался в бляди. Из более или менее нормального человека, действительно, превратился в потаскуху. Он был уверен, что здесь, в «Олеандре» ему будет проще и легче. И ему, правда, было проще. До тех пор, пока на территории интерната не появился надменный Вебер, пока он не влез в отношения его отношения с Лэстом. Раньше Лесли был уверен, что Джошуа сможет при необходимости его защитить, но... Когда Блиссу противостоял Доминик, выбор Джоша был очевиден. Хотя, после сегодняшнего дня Лесли понял, что Лэст даже скрывать свою точку зрения уже не собирается. Да, он любит Доминика. Да, он поддерживает Вебера. Да, они оба суки последние. Но жизнь – жестокая игра. Чего ты хотел-то, мальчик? Уайт выключил воду и присел рядом с Блиссом на корточки. Тот реветь не прекратил, но хотя бы тональность приглушил и не завывал, как белуга. – Зачем ты ему стекло подбросил? – тихо спросил Кейси. – Я... я... ненавижу его. Хочу, чтобы он умер, – решительно выпалил Лесли, давясь слезами и отчаянием. – Пусть убирается отсюда ко всем чертям. Ненавижу!!! – А ты не думал о том, что, если он умрёт, твой замечательный Джошуа тоже долго не протянет? – Почему это? – Потому что он к Веберу тянется точно так же, как ты к нему. В своей любви вы с ним одинаковы. Одинаково тупы. – Пока его не было, Лэст меня любил... – Не-а. Поверь, со стороны виднее. Он тебя не любил. Всё было абсолютно идентично. Просто теперь, на контрасте ярче видно, что он к тебе испытывает, а что к Веберу. Блисс, нам скоро интернат покидать, а ты смотришь на жизнь, как первоклассница наивная. Как ты в жизни-то пробиваться будешь с таким представлением о мире? – Не знаю, – шмыгнул носом Лесли. – И знать не хочу. – Намучается же кто-то с тобой, – улыбнулся Кейси, проводя ладонью по мокрым волосам. Лесли вздрогнул от неожиданного прикосновения, но всхлипывать перестал и облизал стремительно пересохшие губы. – Обними меня, – прошептал. Это было удивительно даже для него самого. Изначально он и просить не собирался, но сейчас как-то само собой с языка сорвалось. – Иди сюда, проблемная деточка, – произнес Кейси. – Обниму, только не хнычь больше. Не реви, Блисс. Стыдно в твоём возрасте. И футболку свою сними. Она мокрая и противная. Уайт расстегнул свою толстовку и протянул её Блиссу. Лесли надел сухую, теплую вещь и только тогда понял, насколько сильно замерз. Он потянулся и прижался к Уайту, а тот всё же выполнил обещание и истеричного соседа обнял. Даже по волосам его погладил. – Вот зачем всё так гротескно воспринимать? – спросил Кейси тихо. – Выйдем мы за пределы интерната. Там море людей, море кандидатов на роль идеальной любви, а ты циклишься на одном человеке, который о тебя ноги вытирает. Мазохизм какой-то... Ну не реви, Лесли, не реви. Всё у тебя будет хорошо. И полюбят тебя, и самым лучшим считать будут. Просто это не твой человек, и потому... Он замолчал на середине заготовленной речи, почувствовав, как Блисс, перебирает его волосы. Пальцы осторожно отводят волосы от шеи, и прикасаются к коже. – Что ты делаешь, соблазнитель фигов? – спросил Уайт довольно грубо. Лесли посмотрел на него серьёзным, осмысленным взглядом. И прошептал тихо-тихо: – Согрей меня, Уайт. Кейси ничего ответить не успел, потому что уже в следующий момент Блисс его поцеловал.