just a little more

У Димы мягкие и блестящие волосы, усыпанное родинками доброе лицо, подвижные пухлые губы и слегка потерянный блаженный взгляд. Если на него просто так посмотреть, создается впечатление, что это мечтательный, романтичный юноша. Эдакий Ромео, только, вот, без Джульетты… Да ебал он всех этих Джульетт. Они все на одно разукрашенное фальшивое лицо, как под копирку. Только почему на трафаретку взяли какой-то бракованный образец? Ну да не ему судить, там, может быть, есть и правда что-то особенное в них. Ну, и, конечно, он прекрасно понимает, что девушек живых и по-настоящему красивых много, но ему все равно. У него есть Макс, Максим Голышев из параллельного класса, из одиннадцатого «а». И если Диме не нравятся девушки, это не значит, что он ведет с ними по-мудацки, как многие в его окружении. Димочка мальчик воспитанный, у него хорошие манеры, он в этом разбирается, а не то что… Он им может мило улыбаться, помогать с тяжестями и кивать на глупые вопросы, а сам ждать при этом заветных перемен, когда снова сможет незаметно мазнуть взглядом по лицу Голышева, так, что тот заметит и подмигнет, или даже поиграет черными, ярко очерченными бровями и прищурит темные глаза. Этого никто не замечает. Иногда Фадеев забывает посылать Максу шифрованные сигналы, забегавшись с учебой или девчонками, и Голышев подходит к нему опять же на перемене и, состроив максимально хмурое, непроницаемое лицо, становится напротив, засунув обе руки в карманы брюк. Он бегло смеривает взглядом рядом стоящих и, кивая куда-то в сторону, бросает: — Пошли отойдем, — и Дима еле удерживает себя от того, чтобы не вытащить Максовы ладони силком из карманов. Нет, это так надо. Все думают, что у них какие-то терки, но никто так и не может выдумать повода для объяснения конфликта, и все однажды перестают об этом говорить. У Димы до чертиков милое лицо. И если оно каменеет от злости, когда что-то идет не так, то не перестает быть милым, для все того же Макса, во всяком случае. И если оно кривится в отвращении, когда кто-то посягает на честь его Макса, а потом просит прощения, лишь бы его не били больше, его лицо все такое же красивое. У Димы очень милое лицо, и это, наверное, самая обманчивая в мире вещь. Макс не подарок. Он любит любой разговор выводить на конфликт, плеваться грязными словами, нарываться на драки и рисковать. Ему себя не жалко, ему за себя не страшно. А чего страшного может быть? Макс откуда только, из каких только бед и стремного дерьма, не выползал на разодранных коленях и с опухшим лицом — похуй, важно то, что, а не то, как. Это все его поведение внешне, в отношении внешнего мира. Образ. А вот с братанами он душа компании, которая знает себе цену и поэтому не выебывается. Друг, который всегда поможет и поддержит в трудную минуту. Обычно это когда телка кого-нибудь бросила, что-то такое… всякое бывало. Когда в его жизни появился добрый, сердобольный и малость вспыльчивый Фадеев, началось что-то еще хуже. Стало пиздец весело. Жизнь кардинально сменила ось. Макс с корешами наконец нашли лазейку, где можно пропихнуть свое творчество. Теперь у них охуенное выступление в клубе, а Дима, как оказалось, в курсе, че, как, где работает, и теперь он сходит им за крутого диджея. Максиму так даже спокойнее: Дима рядом с ним на сцене — ближе к кулисам, правда, но все равно. Зато Макс, если его охватит нервяк, может просто посмотреть на его чертово лицо и, возможно правда, забыть нахер свой текст, но… Максим то ли для образа, то ли от недостатка веры в себя скрывает половину лица узорчатым темным платком. Это смотрится охуенно. Он держит в руке микрофон и, метаясь взглядом по мало что понимающей, но заинтересованной толпе, отчеканивает свой текст, разгоняясь и вживаясь только под конец, а потом уступает Стасу на его партии, пока сам дышит или подходит к пульту диджея — ну, так, невзначай, просто воды попить. Горло с непривычки такое сухое, что он выпивает почти всю бутылку залпом, жадно впитывая каждую каплю стенками высушенной слизистой. И в клубе так душно, что плавится мозг. Но не все идет так гладко, на самом деле. В толпе есть чуваки, которые давно активно дают понять, что такое творчество, по их мнению, говно полное. Оказывается, тексты ребят их в чем-то глубоко оскорбляют, о чем они спешат сообщить. У всех есть хейтеры. Но когда они делают это в нетике — плевать, а когда лезут на сцену — это уже «стоп, хуйня какая-то». Дима этот вопрос решает быстро и по старинке, четко рассчитав удар, ну почти… точнее, его вовремя оттаскивают, а охране еле объясняют, что драку не они устроили, честно-честно. Слово пацана. Но кулак, как говорится, всегда бывает прав? Они вместе идут по переулку, сразу за клубом, куря сигареты из одной помятой пачки на двоих. Полуночная темень лижет улицы своим влажным липким черным языком, окуная их в плотный склизкий мрак. Не хочется ни веселья, ни тус, видимо, потому что первый раз. Усталость только дикая, а еще ебаная школка завтра. По углам загораются и резко меркнут фонари, и режут, мучают глаза. Экономия электричества или ебанутые датчики движения, которые реагируют наоборот? Дима опять мечтательно смотрит на небо: нет, нет там ни звезд, ни полной луны, но есть иссиня-черное полотно космоса, под которым висят светло-серые ватные тучи, а через них пробивается слабый, туманный свет бледно-золотого месяца. И каждая деталь кажется такой четкой, идеально подсвеченной, и будто в эффекте «эйчди». Дима, наверное, мог бы размышлять о высоком, но достает из кармана толстовки телефон и пытается сделать фото неба в инстаграм. Не видно этой четкости естественного, природного «эйчди», но атмосфера хоть какая-то передается (хочется верить). Он бы сфотографировал их с Максом, желательно вместе — и, желательно, романтично — но это никто не поймет, в том числе, и Макс. Он не любит фотографии и, чуть что, лицо прячет. От этого грустно, а вот от неба сегодняшнего даже как-то будто не по себе. Воздух свежий и влажный, хочется открыть ему всю кожу, уставшую от духоты, что была в людном клубе, чтобы впитывать в себя ночное вдохновение, если так вообще можно выразиться. Дима вытягивает шею, и ее кожу щекочет прохладный ветер, а Макс смотрит на него и подмечает пожелтевший крохотный засос, вылезший из-за ворота толстовки. Он ухмыляется, довольный собой. Он ими обсыпан и сам, но ближе к ключицам, где никто не увидит, и никому смотреть на это нельзя. Он затягивается и глубоко внутрь себя пропускает дым, и с ним табак, смолы, никотин и целое множество кислот. У Димы пухлые, подвижные губы, а у Макса они еще более пухлые, мягкие и аккуратные, но это только тогда, когда они не разбиты в сочащиеся кровью, ноющие трещины. Красный раскаленный край сигареты тлеет, словно подогревает холодную ночь, обволакивающую их, все пространство вокруг. А дым у сигарет очень горький — это красные мальборо, те, что потяжелее. Хочется курить именно что-то тяжелое, затем, чтобы чувствовать, как ты куришь, чувствовать тяжесть сиг всеми загибающимися легкими. Дым у сигарет горький, он оседает и впитывается в губы, Дима зачем-то облизывает их. Чтобы понять, удастся ли почувствовать вкус дыма с чьих-либо губ вообще, и смотрит на Макса. И взгляд у него легкий, успокаивающий, родной. Удастся, наверное. Когда со стороны ржавых гаражей выворачивает знакомая компания, Дима едва ли не скрипит зубами от раздражения. Очень жаль, что эти долбоебы такие непонятливые… Но виду не подает, он выглядит, как самый добродушный в мире пёсик, только переросток. Они зовут Макса, только одного Макса — предусмотрительно, на пару слов, тот кивает Диме и говорит настырно, самоуверенно, безапелляционно, говорит ему подождать за углом, а он за «пять сек» все порешает. Голышев сводит указательный и большой пальцы в кольцо, что значит, что у него-то все будет «окей», какие могут быть сомнения? Дима категорически против, но к черту все — будь, что будет. Макс оглаживает ладонью свой ёжик на макушке и отходит, стараясь всеми силами скрыть напряжение. Дима не сомневается в том, что Макс вполне в состоянии постоять за себя и порешать все в лучших традициях честных — и не очень — разборок настоящих пацанов. Но Дима ничего с собой поделать не может, он ощущает это своей ролью и предназначением, ему хочется защищать, оберегать и, в случае чего, рвать и метать за того, на кому ему и близко не поебать. Настолько не поебать, что ему приходится сжимать челюсти, так, что на его лице из-под мягких щек проявляются желваки. Ему приходится облакачивать тело о стену гаража и сминать рыжий фильтр зубами. Был бы он и правда псом, уже бы лаял или сдавленно рычал, испуская ядовитую слюну. Он слышит звук, будто кого-то с ржавым лязгом прижимают к стене гаража. Он нервно выбрасывает недокуренную сигарету в мокрую от росы траву. Вслушивается в голоса. Дима тот еще Ромео, он все что угодно сделает ради Макса. Причем, в просьбах он отнюдь не нуждается. Как только он выворачивает за угол, видит, что Макс пинает кого-то из обидчиков ногой в живот, в то время как второй мечется от неожиданности, Дима застывает и просто любуется картиной из темноты. Видимо, поговорить у них не вышло. Как минимум, наверное, потому, что идея разговора изначально тупая пиздец: ясен хуй, что они не закроются и не перестанут делать то, что делали, основываясь на мнении каких-то самовлюблённых лохов. Спустя пару секунд, второй оживает, а Дима делает уверенный широкий шаг вперед и, когда он наступает на хрустящую железом мятую банку из-под энергетика, все оборачиваются на него. Желание драться у ребят как-то резко теряется, и они сами спешат потеряться в темноте лабиринта гаражей. Они что-то ещё бормочут, но всё-таки съебываются подобру-поздорову. Дима с отвращением смотрит им вслед и вздыхает, а Макс сплевывает кровь в траву. — Я же говорил тебе за углом стоять, какого хуя ты опять творишь? — хрипит он вместе со склизкой соленой кровью в горле, но в то же время с благодарностью и некой гордостью. Это, блять, необъяснимое чувство. Голышеву не нужен защитник, но ему чертовски льстит тот факт, что он у него есть. — Рефлекс, — пожимает плечами Дима. — Почему? — Макс придвигается к нему вплотную. Он бы засосал его сейчас, но губы слишком болят. Адски болят. — Можешь считать меня своим псом, если хочешь, только не выебывайся, это ничего не значит, — Дима ищет пачку с сигаретами. Фраза должна была прозвучать пафосно, а прозвучала комично. Но то, что хотел, он сказал. — Адским? — Голышев усиленно проходится, надавливая, языком по очередной трещине на нижней губе, зализывая ранку и сочащуюся кровь. От вкуса соли во рту уже мутит. — Похуй. Суть в том, что любому глотку порву за тебя. Макс коротко ухмыляется — не то чтобы он против. А движение губ опять отдается болью. Фадеев у него между органами вплетается и в кровь всасывается, как яд. А когда яд этот начинает свое разрушительное действие, Макс уверяется в том, что они самая идеальная пара. И сейчас у него как раз нет ни малейших в этом сомнений. Ему не нужен личный цепной пёс, ему нужен Дима — это как факт. До безумия милый Дима, который за Макса всем горла поперегрызает, чуть что. Это дорогого стоит, если вообще не бесценно.