Four by four

      Машина остановилась у обочины с фасадной стороны Вустер-сквер, под высоким тополем, облетевшим ещё в октябре. Адам выдохнул на стекло, вытер его рукавом и неохотно вылез из тёплого салона на скользкий заледенелый тротуар. Руки предательски дрожали, и он спрятал их в карманы, стараясь не смотреть ни под ноги, ни вверх, на ровные кирпичные стены, ни назад, а только на каменную лестницу, отчего-то вдруг поразившую его своей высотой. Но обратного хода нет: ему пришлось вскарабкаться по ней, крепко хватаясь за перила. Достигнув крыльца и опасливо приблизившись к парадным дверям, Адам всё же оглянулся, чтобы увидеть лицо человека, привезшего его сюда: тот всё ещё стоял внизу, и на его лице было всё то же невинно-наивное выражение, с которым он встретил его этим утром.       Стоило только им с Дексом сойти с поезда и выйти в конкорс, как это лицо выплыло из толпы и в ноздри ударил знакомый удушливый запах кедра и мускатного ореха. Адама замутило. Но он всё равно нашёл в себе силы улыбнуться выплывшему лицу и спросить не новый ли фиолетовый шарф прикрывает его грудь.       Альберт всегда умел появиться внезапно, а порой и эффектно, и Адам нередко замечал, что в его голове два этих понятия успешно заменяли друг друга. Как бы то ни было, сегодня к своему появлению он присовокупил немалую долю своего фирменного обаяния, и Декс, уже после пары дежурных шуток, с сочувствием выслушивал его жалобы на крайне плохую погоду. Адам плёлся за ними к выходу с вокзала, неустанно закатывая глаза к ясному синему небу и первым лучам солнца, плясавшим на стёклах домов и бесконечных паутинах рождественских украшений. Однако, какие бы аргументы не предлагали улицы и сама природа, Декс уже ел у Ала с руки, и потому, когда тот одарил его последней доброй улыбкой и попросил уступить ему старшего брата, сказал:       — Конечно. Да.       Ответил, позабыв, как перед приездом умолял Адама ещё раз пройтись за завтраком по повестке совещания, на котором их ждали ровно в три.       — Ну, увидимся в отеле?       Адам наградил его долгим взглядом, но, поняв, как глупо он выглядит, кивнул товарищу на прощание. И Альберт, весело переминавшийся с ноги на ногу, тут же развернул начищенные носы ботинок в противоположном направлении, схватил брата за руку и потащил к машине, стоявшей за его спиной.       Всю дорогу от вокзала до дома на Вустер-сквер Альберт заговаривал ему зубы, не сказав даже, куда они едут, и петлял среди улиц усерднее кролика, убегающего от лисы. Несмотря на это, Адам с самого начала понимал, что он везёт его к себе, и везёт неспроста.       — Кто ждёт меня внутри, Ал? — спросил он, глядя на брата с вершины каменной лестницы.       — Ты знаешь, — ответил Ал, и из-за наивно-невинной маски выглянули чёрные глаза брата, вымаливающие прощение за совсем не братский поступок. — Пожалуйста, иди.       Дверь была открыта. За ней, в уютной зелёной прихожей, было пусто и темно. Пахло лилиями и кофейными зёрнами. Адам вдохнул их тошнотворный аромат, снял куртку и прислонился к тёплой стене. Альберт, вошедший следом, деликатно забрал его куртку и повесил в шкаф вместе со своим плащом. Адам почувствовал, как рука Ала слегка прикоснулась к его плечу, а потом над их головами загорелась люстра, и в прихожей появилась Лорен.       — Здравствуй, Адам, — в отличие от Ала не улыбалась и не строила радостных мин. — Что-нибудь выпьешь? Чай? Содовая?       — Я не откажусь от воды, — кивнул Адам, покосившись в сторону гостиной. — Похоже, мне сегодня придётся много говорить.       — Брось, — одернул Ал. — Успокойся.       — Кто, Альберт? Кто меня ждёт?       — Адам, пожалуйста …       — Иди, — закончил Адам за него, с отвращением качнул головой и снова подчинился.       Запах цветов и кофе стал сильнее и тошнотворнее. Солнечный свет ударил в глаза сквозь незашторенные окна. Адам увидел жемчужную вспышку келлиных волос и краем глаза уловил нервное перемещение отцовской тени. Кроме них в комнате никого не было, и Адам порадовался, что они больше никого не притащили. Он не сказал им ни слова, молча прошёл мимо, сел на диван и уставился на отца. Руперт Голд остановился посередине гостиной и посмотрел на него в ответ:       — Скажи мне, как ты мог? Как ты только мог молчать о таком?!       Адаму не нужно было давать ответ: они оба его знали. Но он всё же ответил ему, чётко и совершенно спокойно:       — Потому что так мне было легче. Папа.       Ожидал ли он, что этим всё и закончится? Разумеется, да. С его стороны было бы полным идиотизмом считать, что никто из близких не догадается о его болезни и не найдёт никаких следов. Тем не менее он невероятно собой гордился: ему удалось дотянуть до самой операции, и на их душевные муки у него осталось всего трое суток вместо трёх долгих недель.       Он так сильно радовался этому, потому что знал, во что превратилась бы его жизнь, если бы он сказал им сразу. Он уже проходил через это десять лет назад. Он хорошо помнил их тревожный шёпот, заламывания рук, внезапные истерики и душные спасительные речи. Он помнил, как они садились на край его постели и мямлили несвязный философский бред, как они скрывали слёзы и как носились вокруг, пытаясь обеспечить ему покой. А ещё он вспоминал, как они о нём заботились. Не без благодарности и с теплотой. Но оттого ему становилось ещё тяжелее. Может, поэтому он так настырно спрашивал у Ала, кто его ждёт, боялся увидеть маму. В тот раз она ухаживала за ним дольше всех, и один вид её бледного перепуганного лица стал бы очередным неприятным напоминанием о том, в какой кусок беспомощного дерьма он превратится в ближайшие дни. Они этого не понимали. Или делали вид. Отец вообще-то так ему и сказал:       — Я не понимаю, Адам.       А он, движимый своими противоречиями, постарался его уязвить и как-то нелепо выдохнул:       — А жаль. Ведь это наша общая черта. Я унаследовал её от тебя. И не говори мне, что это неправда.       Отец не отпирался, но и говорить о себе не хотел.       — Это не имеет значения, — сказал Голд. — Мы говорим о тебе.       — Это бы не имело значения, если бы ты сам поступал по-другому, — заметил ему Адам. — Но мы до сих пор узнаём о всех твоих проблемах уже после того, как ты их решаешь.       — Мои поступки тебя не оправдывают, — парировал Голд.       — Но и не делают неправым, — неожиданно заступился Альберт.       Все взгляды теперь обратились к нему. В особенности тяжёлый, почти угрожающий взгляд отца. Неизвестно, о чём они договаривались, когда тащили Адама сюда, но задуманная ими беседа явно пошла не по плану.       — Неправым? — возмутился отец.       — Да, — парировал Альберт. — У всех есть право на выбор.       — И поэтому ты согласился устроить мне очную ставку? — уточнил у него Адам.       — Эй, я на твоей стороне!       — Ну да, — многозначительно кашлянул Голд. — Ты, как никто другой, умеешь выбирать сторону.       — Как никто другой, — не менее многозначительно кивнул Адам, пристально глядя на отца, и тот впервые не выдержал и отвернулся к камину.       — Я просто хотел тебе помочь, — растерялся Альберт.       — Ты даже себе помочь не можешь, — отрезал Адам. — И как ты планировал помочь мне?!       Обстановка накалялась. Никто из них не готов был уступить другому, и Лорен, ласково оборвав новое оправдание Ала, призвала их к порядку.       — Давайте немного успокоимся, — вкрадчиво попросила она, вклиниваясь между ними. — Мы ничего не решим, обижая друг друга.       — Да, достаточно, — поддержал её Голд. — Сейчас совсем не время…       — Быть честными? — не удержался Адам.       — …ругаться, — закончил Голд. — Но раз уж ты заговорил о честности, то, может быть, мы узнаем, как долго ты собирался молчать? До завтра? До самой операции? А, может, мы должны были узнать об этом от Ральфа?       — Неужели меня сдал Ральф?       — Неужели ты думал, что Стивен Ллойд — надёжный псевдоним? — вступила Келли.       До этого момента она упорно старалась на него не смотреть, а теперь посмотрела. Сердце пропустило удар. Ему стало стыдно, он опасался, что у него предательски покраснеют уши, и сделал странный финт рукой, пытаясь ухватиться за одно из них.       — Однако я признаю, что меня впечатлило, как ты заморочился со счетами, — между тем продолжила Келли. — Они заняли у меня намного больше времени, чем извлечение твоей медицинской карты.       — Я знал, что ты оценишь, — сказал ей Адам и рассмеялся.       Рассмеялся совсем не от веселья — эта реакция, пожалуй, казалась ему самой естественной. Келли снисходительно улыбнулась, а затем снова притворилась, что его здесь нет. А вот отца его смех и слова довели до приступа беззубой бессильной злости.       — Ты думаешь, что это смешно?! Это что, игра для тебя?! — вспылил Руперт Голд. — Глупый, глупый мальчишка! У тебя есть хотя бы капля понимания того, через что мы проходим?!       У Адама было что возразить, но он ни за что не стал бы этого делать. Однако себе самому он мог наверняка признаться в одном: в данный момент он сочувствовал им как никогда раньше. Его осторожная скрытность позволила ему к ним приглядеться и пропустить через себя их переживания и чувства.       В каком бы равнодушии ни обвинял его отец, он ясно понимал, насколько тяжело ему приходится. Он наблюдал разлад его дружбы с Брэдфордом, проблемы на работе из-за конфликта интересов, который он же и ему создал. Похоже, отец снова начал прихрамывать, не мог прочитать ни строчки без помощи очков и по утрам у него тряслись руки. Адам это знал, потому что прямо сейчас видел порез на его щеке и бурое пятнышко на воротнике тёмно-синей рубашки. Он был на грани нервного срыва, до которого мама уже успешно себя довела.       Чем ближе становилась зима, тем меньше она высыпалась. Она почти ничего не ела и стала выглядеть ещё миниатюрнее и легче, чем прежде. Вероятно, она что-то чувствовала, понимала на каком-то интуитивном уровне, но не могла сформулировать свою мысль, и потому без всяких причин обвиняла себя абсолютно во всём. Даже в том, на что не могла повлиять. В последний раз, навещаля мальчишек, она умудрилась приписать себе аллергию Грегги на яблочное пюре. Страшно было представить, как бы она отреагировала на новость об опухоли. И теперь, когда это было неизбежно, он ещё меньше хотел это представлять.       Альберт выглядел намного нормальнее на их фоне, но ни для кого не было секретом, что он всей душой ненавидел свою работу. Это опустошало его, и он пытался бороться с опустошением отчаянным шопоголизмом. Если бы не сын и Лорен, он бы уже спивался в каком-нибудь захудалом ирландском пабе и провоцировал особенно суровых завсегдатаев, а потом месяц бы замазывал синяки, оставленные их тяжёлыми кулаками.       С Лорен Адам виделся не так часто, и потому ему почти нечего было о ней сказать, кроме того, что она без причины подарила Алу новую машину. Потратиться на машину для неё было проще, чем с ним поговорить.       Крис теперь болтался в Нью-Йорке и постоянно ругался с подружкой. И всё из-за того, что ему не хватало мужества сказать ей, что он больше её не любит. Он взял и попросту сбежал от неё, перенеся съёмки своего дипломного фильма в пригороды Нью-Йорка, и оправдывал это тем, что здесь якобы дешевле снимать. Только Адам довольно неплохо разбирался в том, сколько могут стоить съёмки и транспортировка оборудования, а потому знал, что, чтобы позволить себе такое, Крис наверняка вдвое увеличил бюджет и заплатил по счетам родительскими деньгами.       А Коль… Коль было почти так же плохо, как и ему, и это угнетало его больше всего остального. В день тридцатитрёхлетия сестры Адам пришёл на её праздник, в её дом, всё ещё украшенный для Дня Благодарения. В тот день там собралась поистине гигантская толпа, состоящая из родственников, её друзей и соседей, коллег и нескольких колоритных персонажей, которых ей посчастливилось повстречать. Чёрт, она пригласила даже актёров, снимавшихся в фильме Криса. С ними число гостей перевалило далеко за пятьдесят, и все эти разнопёрые персонажи крутились и толкались в маленьких комнатах и в буквальном смысле слова сидели у друг друга на головах. Адаму удалось всего пару минут поболтать с Роландом, а поимка Коль и вовсе превратилась в какой-то невыполнимый квест. Но он всё равно упорно пытался её найти, хотел поздравить и уехать домой. Он неважно себя чувствовал с самого утра. Его тошнило, он не знал, сколько ещё может держаться в этом душном, раскалённом аду… И, конечно, он продержался совсем недолго. Навернув несколько кругов по первому этажу, он ощутил, как содержимое его желудка просится наружу, и побежал на второй, в личную ванную сестры. Её ванная была ближе всех, и она не стала бы возражать, если бы знала в каком положении он оказался. Разумеется, после он за собой прибрался, прополоскал рот и задержался ещё на минутку, чтобы найти зубную нить: Коль всегда держала про запас пару упаковок. Он поискал её в ящичках под раковинами и на полках с шампунями и потом, сдавшись, заглянул в шкафчик для лекарств. Нить лежала там, а рядом с ней стояло то, что было явно не предназначено для его глаз, — маленькие пластиковые пузырьки, наполненные пилюлями от грусти и тоски. Адам сделал глубокий вдох, сгрёб пузырьки с полки и внимательно прочитал рекомендации на каждой этикетке. Судя по ним, таблетки ей прописали недавно, но большими дозами и на значительный срок. Он растерялся, расстроился и поспешил расставить пузырьки ровно так, как они стояли, а затем убраться из ванной и поскорее стереть увиденное из памяти, но увы, сделать этого так и не смог.        Когда он вышел из ванной в тёмную спальню сестры, то обнаружил её саму. Она сидела на софе, подобрав под себя ноги, смотрела в окно и вытирала глаза бумажным платком.       — Ох, Адам, — улыбнулась Коль, заметив его, и запихнула платок поглубже в карман. — А я всё думала, где ты.       — Извини. Я искал тебя, но потом мне нужно было в туалет, — забормотал он. — Я пошёл наверх, и вот…       Он говорил это, стараясь не смотреть на её покрасневший нос и влажные щёки и не думать про таблетки в её шкафу, но выходило неважно.       — Ничего. — Она похлопала по подушке рядом с собой. — Посидишь со мной?       И он сел и улыбнулся ей, а затем машинально выглянул в окно, за которым не было ничего, не считая дождя и облетевшего платана.       — Не правда ли, он стал очень жутким? — кивнула на дерево Коль.       Адам снова взглянул на платан, на его узловатый мощный ствол и чёрные мокрые ветви, и вынужден был согласиться.       — Иногда я сижу здесь, смотрю на него и думаю, что он уже никогда не преобразится, — сказала Коль. — Не расцветёт, не вернёт листву. Не станет прежним… — Она спрятала нос в костяшках пальцев. — У тебя бывает такое, что все вокруг говорят тебе, что завтра будет лучше, а ты физически не способен в это поверить? Ты страдаешь, борешься, сам не зная с чем, а потом просто… Просто…       — Умираешь, — подсказал Адам.       — Да.       — Бывает.       Они замолчали. И вдруг Коль прижала ладонь к щеке и рассмеялась.       — Прости, я говорю такие ужасные вещи. Я не должна думать об этом в свой день рождения. Я должна быть весёлой.       — Ты ничего не должна, — ободрил её он, привлёк к себе и бережно обнял. — Никому и ничего. Слышишь?       — Слышу, — пробубнила Коль в его плечо. — Адам, знаешь, я рада, что ты здесь.       — Я тоже этому рад, — ответил Адам и, поколебавшись, добавил: — С днём рождения, Заноза.        Дождь лил за окном, а он обнимал её и жалел, что они больше не дети, которые могли спрятаться от целого мира в палатке из одеял. Теперь они были здесь, одинокие, запутавшиеся, запертые в клетки своих страданий, и даже не знали почему. Чем они это заслужили? Вопрос, на который не существовало ответа. Только ворох сухих медицинских фактов и стойкая невыносимая боль. И самым ужасным в этом было то, что Адам с болью уже смирился и непоколебимо встречал её приход.       Она настигла его и в гостиной брата. На секунду после непрошеного воспоминания о Коль, голову снова прострелило, и он, прижав ладони к вискам, медленно согнулся пополам, затем, опершись на подлокотник, с усилием поднялся, запустил руку в карман, нащупал таблетки и взял сразу две — так было верней. Он запил их принесённой Лорен водой, осушил бокал до дна и почувствовал, как та пошла носом. Только это была не вода. Выругавшись, Адам зажал нос рукой, размазывая по коже красные капли. Келли подсела к нему, дала платок и помогла запрокинуть голову. Он съехал вниз по кожаной обивке и обмяк. Все на него смотрели и не говорили ни слова. Только Лорен что-то неслышно шепнула и вышла из комнаты, а после вернулась с тёплым влажным полотенцем, которым он стёр следы спонтанного кровотечения. Но полноценно он включился в происходящее ещё позже, когда Келли вернулась в своё кресло, а Альберт поставил на журнальный столик поднос с кружками, наполненными зелёным чаем. Адам взял свою и сделал один неуверенный глоток, а после словно издалека услышал чей-то тихий голос:       — Насколько это серьёзно?       — Он может умереть, — вздохнула Лорен.       Адам прикрыл глаза и махнул рукой, разрешая ей наконец посвятить всех собравшихся в неприглядные подробности его болезни. Как выяснилось, Лорен успела подробно изучить его медкарту: наверное, Келли добыла её не менее недели назад и сразу передала ей. Её объяснения звучали так же, как и лекция Ральфа. Статистические данные и методы лечения совпали один в один, а отличались разве только подробности грядущей реабилитации и общие прогнозы. Лорен не решилась чётко обговорить эту тему, но, к счастью или сожалению, все собравшиеся и без её комментария представили, что их ждёт.       — И всё же, как ты считаешь? — спросил у Лорен Ал. — У него хорошие шансы?       — Ральф говорит, что хорошие, — сказал Адам. — Хотя он бы предпочёл, чтобы я пришёл за помощью сразу. Но я долго тянул. Игнорировал симптомы. Наверное, они не были очевидны даже для меня.       — Они были очевидны уже давно, — не согласилась Келли. — Просто мы приписывали им другие причины.       И она взяла слово, достаточно долго говорила о том, как она следила за ним и с пугающей дотошностью перечислила практически все его симптомы. От неё не укрылся ни один приступ мигрени, депрессии, апатии и бессонницы. Она знала, что он стал хуже видеть, делал ошибки в элементарных словах, шагал не с той ноги, терял равновесие и хуже ориентировался в пространстве. Проклятье, да она знала даже о провалах в памяти и допускала наличие галлюцинаций, а потому он не мог даже помыслить о том, что что-то из перечисленного могло быть неправдой. Но не хотел верить, что вдобавок ко всему он начал терять ещё и слух.       — Я слышу. Я очень хорошо слышу, — расстроился Адам. — И я ни за что не стал бы на тебя кричать. Прости, если это правда. Я не хотел…       — Я знаю, что ты не хотел, — кивнула Келли, становясь всё мрачнее и мрачнее. — И ни в чём тебя не виню. Но это правда, и тебе придётся с ней смириться.       Он снова запрокинул голову, уставился в потолок и начал припоминать детали, о которых не хотел помнить. Например, те случаи, когда его не могли дозваться или когда люди шарахались от него в сторону, а знакомые просили взять тайм-аут. Не мог он не вспомнить и бесконечные обиды Келли, и их ссоры на протяжении её беременности. А ещё он не мог забыть тот вечер, когда ушёл из больницы и попал в тот странный испанский бар.       — Мне нужно было намного раньше отправить тебя к врачу, — сказала Келли, сдерживая слёзы, и ему снова стало невыносимо стыдно. — Я должна была отправить тебя к неврологу.       — Ты и отправила, помнишь? — напомнил он. — В апреле, незадолго до вылета на Гавайи.       — Только он тебя не осмотрел.       — Мне удалось отвертеться.       — Но зачем? — спросил Ал, с искренним непониманием в голосе. — Тебе же было плохо!       — А ещё мне было страшно, — ответил Адам. — И я хотел выиграть немного времени.       — Для чего? — с таким же непониманием поинтересовалась Лорен.       — Для себя. Для компании. Для семьи, — он повернулся к Келли и заглянул ей в глаза. — Я хотел выиграть немного времени для нас. Я старался выиграть немного времени для нас. Ты это понимаешь. Я знаю, что понимаешь. Ведь ты тоже пыталась выиграть время. И выиграла.       Келли опустила голову и оперлась на подлокотник. Каминные часы за её спиной чётко отбили двенадцать. Они оба вздрогнули от непривычки, потому что вчера в их доме все часы стихли. Келли заставила их замолчать ради него, ради того, чтобы прожить с ним ещё один день нормальной жизни. Их идеальный день.        Как и любой другой до него, он начался с прохладного пробуждения и постепенно перерос в завтрак. Обыкновенный семейный завтрак, на котором Адам по-прежнему настаивал каждое утро, но который на сей раз готовил не он. Келли посадила его на своё привычное место и сама встала к плите. Она пожарила яичницу и тосты — самые вкусные яичницу и тосты, которые он когда-либо ел. И налила чашку самого вкусного бескофеинового кофе, который почти заставил его пустить скупую слезу.       «Какое же прекрасное утро!» — мог бы воскликнуть он, взбудораженный этим мимолетным впечатлением, но он промолчал, потому что одно восклицание уже не могло ничего исправить и не могло отдать дань уважения миллионам таких же впечатлений. Впечатлений, которые связывали их воедино, но которые он не ценил. И, наверное, поэтому стал вытаскивать из памяти эти жалкие осколки и один за другим прикладывать к уже прожитой жизни. Он занимал себя этим почти всё время, пока они завтракали и обсуждали домашние дела. Пока купали детей, играли с ними в кубики и кормили молочной кашей. Пока собирались в парк и уже в парке, неспешно прохаживаясь под вековыми деревьями и любуясь живописным видом на гавань. Он был во власти памяти даже тогда, когда на подходе к пляжу поделился с ней фантазией о том, как здорово было бы весной прокатиться вокруг на «Сверчке», прекрасно понимая, что никакие морские прогулки ему не светят. И эта последняя мысль сложила его впечатления в образ их брака как этакого корабля, плывущего по открытому морю. Неровного, не отшлифованного и даже не надраенного до блеска, но крепкого и надёжного, резво пробивающего путь сквозь волны, с верой в то, что лучшее ещё впереди. Теперь он никуда не плыл, дрейфовал посреди бескрайней водной глади, надеясь, что ветер ещё надует рваные паруса. А до того они останутся здесь, зажатые между изумрудной толщей воды и бескрайней небесной синевой. На дне мира и на его высочайшей вершине, с которой они могли бы заглянуть за горизонт, если бы не смотрели на то, что было у них перед глазами.        Адам был рад сделать передышку и на минутку забыть об обоюдной лжи. Он радовался, что им хватает мудрости опустить неприглядные подробности и просто побыть вместе, пусть даже потом это раскидает их в стороны на сотни световых лет. Он взял её за руку и держал крепко-крепко, и ему казалось, что в этот момент они ощущали себя как никогда раньше. Разговоры текли непрерывной рекой. Неудачные шутки внезапно раскрывались с новых сторон и смешили до колик. И любое прикосновение чувствовалось так остро, словно сквозь них пропускали электрический ток. Они пропитали этой остротой каждый шаг, каждую эмоцию, каждую незначительную деталь. Всё это складывалось в одно непроходящее, сбивающее с ног воспоминание о счастье, приправленное горьким осознанием того, как страстно они любили друг друга, своих детей и свой мир и как отчаянно хотели его сберечь.       Любовь легла на Адама тяжким грузом, неподъёмным камнем давила на его ослабевшие, тающие плечи. Она сковала его по рукам и ногам и вытянула наружу самые худшие кошмары, из-за которых он просыпался в холодном поту и больше не мог сомкнуть глаз. Но в то же время именно она побудила его справиться со страхами и взять себя в руки. Она подняла его сегодня с постели и позволила ему попрощаться с семьёй без лишних жестов и слов. Она дала ему силы уйти не оглядываясь, и именно она согревала его верой в то, что он обязательно вернётся. Лишь благодаря любви Адам понял, о чём так невнятно пытался сказать ему Джефф и о чём когда-то давно говорил ему Роланд. Он выучил этот урок. И пусть он и неуклюже применил его к себе, он всё же чувствовал, что поступил совершенно верно. Люди, которых он любил, так плотно увязли в своём негодовании, что ему теперь едва ли требовалось их утешать. И всё же ему стоило их утешить.       — Я знал, что мне придётся объяснять, почему я хотел пройти через это один. Признаться, я сам не соображаю, как это объяснить, учитывая, как хреново всё может обернуться, — заговорил Адам, обводя взглядом их застывшие лица. — Наверное, я не хотел впутывать вас, пока не смогу чем-то вас обнадежить. Но я не могу предложить ничего лучше того, чем вы сами обнадежили себя. Однако я хочу, чтобы вы знали, что при самом худшем раскладе в этом не было ни капли вашей вины. Только моя. И я бесконечно благодарен за то, что вы позволили мне сделать выбор и придерживались этого решения так долго.       — Ты нас пугаешь, — тихо сказал Альберт, не выдержав и малой паузы. — Я понимаю, что тебе страшно. Всякому на твоём месте было бы. Но всё же это не значит, что ты умрёшь.       — Но я умру, Ал, — с улыбкой возразил брату Адам. — Может, не совсем и не целиком, но какая-то часть меня умрёт наверняка, и мне придётся научиться с этим жить.       Чёрные глаза Ала расширились, отяжелели и стали ещё чернее, лоб смяли неровные жёсткие морщины. Лорен взяла его за руку. Келли смотрела прямо перед собой и молчала. А отец… Отец с минуту озирался по сторонам, и затем спрятал лицо в ладонях и заплакал.       — Прости, — донеслось до Адама сквозь краткие, судорожные всхлипы. — Прости меня за то, что я устроил. Я просто… Я…       Адам медленно встал, осторожно обошёл журнальный столик и сел рядом с ним. Ближе к нему, легко прикасаясь к его дрожащей спине.       — Как мне это пережить? — продолжал отец, размазывая слёзы по бледным щекам. — Что я буду делать, если тебя не станет? И, чёрт меня дери, как я буду говорить об этом твоей матери? Как?       — Я сам ей скажу, — вызвался Адам и обнял его, чувствуя, как отец несмело обнимает его в ответ, уткнувшись в плечо колким подбородком.       С каждой секундой их объятия становились всё крепче, и через минуту отец сжимал его так, что кости застонали от его веса, а плач, казалось, сотрясал весь дом. Руперт Голд рыдал навзрыд, но Адам позволил ему эту слабость.       — Прости — в последний раз всхлипнул отец.       — Всё в порядке. Всё будет в порядке, — вкрадчиво сказал Адам, не выпуская его из своих рук. — Ты это переживёшь. И я переживу. Я слишком занят, чтобы сдаваться. Лечением. Жизнью. Домом. Детьми. А ещё кризисным бизнесом, с которым ты, кстати, обещал мне помочь.       — Обещал, — невесело усмехнулся Голд. — И даже тут подвёл.       — Не подвёл, — покачал головой Адам. — Но мы можем поспорить об этом за завтраком. Ведь для этого я сюда и приехал. Верно, Ал?       — Верно? — встрепенулся Ал. — То есть, да. Сейчас всё устрою.       Голд снова усмехнулся, уже светлее и легче, и неуверенно облизнул тонкие губы.       — Не спорь, — строго предостерёг его Адам и дружелюбно хлопнул по плечу. — Со мной бесполезно спорить. Этим я тоже обязан тебе.       — Пойдёмте, Руперт, — тактично вмешалась Лорен, перенимая утешительную эстафету. — Я заварю вам ромашку.       Она взяла Голда под руку, и они вместе последовали за Алом на кухню. На пороге она обернулась и сочувственно улыбнулась Адаму. Он поблагодарил её беззвучно, одними губами, и невольно подумал, что она была далеко не такой холодной, как ему когда-то казалось.       Келли тоже последовала за всеми, но не забыла и про него. Она подошла к Адаму, взяла за руки, помогая подняться, и повела его к выходу из гостиной. Наверное, они бы так и ушли не поговорив, если бы он придерживался заблуждений, довлевших над ним ещё полгода назад. Но теперь ему было важно прояснить все до мельчайшей детали, и потому он резко остановился у самой двери.       — Келли, прежде чем мы уйдём, мне нужно…       — Не нужно, — мгновенно перебила его Келли. — Я всё понимаю. Больше, чем ты думаешь. Тебе не нужно оправдываться передо мной.       — Разве ты не сердишься на меня? — удивился Адам. — Совсем? Ни капли?       — Конечно, сержусь, но… — устало сказала она. — Сейчас совсем не время сердиться.        — Я тебя не заслужил.        — Позволь мне судить об этом.       Он наклонился к ней и поцеловал. Их головы соприкоснулись. Лица обдало жаром, и он почувствовал, как они, почти одновременно, сделали глубокий вдох.       — Келли… — прошептал он. — Келли, а что если я просто самоуверенный остолоп?       — Тогда мы оба самоуверенные остолопы, — ответила она. —  Давай рассматривать эту ситуацию как новый вызов.       — О, так мы… Так мы ещё играем?       — Всегда, — рассмеялась Келли, невесело, но и не грустно. — И я собираюсь выиграть этот раунд.       — Я тоже, — согласился он. — Вопрос только в том, справлюсь ли?       — Справишься. Мы справимся. Вот увидишь, — твёрдо проговорила она, без тени сомнения и с фирменным оптимизмом. — Мы сделаем всё возможное, чтобы ты поправился. Ведь, как ты верно подметил, ты слишком занят, чтобы сдаваться: у тебя всё-таки как-никак три сына. И дом. Ах да, и ещё, разумеется, эта проклятая компания. Однажды она сведет меня с ума. Так что поклянись! Поклянись мне в том, что ты не оставишь меня, и что мне не придётся разбираться со всем этим в одиночку.       Адам заглянул в её глаза, такие смелые, горящие неумолимым серым огнем, и в то же время такие нежные, тёплые и родные, улыбнулся и затем не менее твёрдо сказал:       —  Клянусь.

Конец второй части.