Four by four

      Туннель остался позади, и Альберт Голд смог вдохнуть полной грудью. По обе стороны дороги, одна за другой, вырастали стены знакомых зданий. Через полуоткрытое окно доносился весёлый гул бостонских улиц, чей-то далёкий смех и звуки саксофона Старины Пита — бездомного музыканта, игравшего классические джазовые этюды на перекрестке Коламбус и Дартмут. Если бы Альберт шёл на своих двоих, то он бы обязательно остановился и дал Питу двадцатку на чай, а может быть, и все пятьдесят и, насвистывая под нос навязчивую мелодию, зашагал бы вниз по Дартмут-стрит, по самой красивой, самой лучшей её части, любуясь ясным жемчужно-белым небом и наслаждаясь прохладным дыханием позднего февральского утра, от которого уже вовсю пахло ранней весной… Но, увы, он ехал на машине и, вместо любования окрестностями, думал только о том, как бы поскорее размять ноги, затекшие за почти четыре часа беспрерывной езды.       Альберт сдал на права чуть более года назад и всё ещё водил крайне неуклюже, невольно вздрагивая от каждого чересчур подвижного пешехода или громкого гудка. Будь на то его воля, он бы бросил это неблагодарное занятие там же, где и начал, но Лорен подарила ему машину. Она думала, что это может облегчить ему жизнь, а он, не желая с ней спорить, теперь считал себя обязанным пользоваться её подарком, несмотря на то, что в действительности не испытывал от него ничего, кроме бесконечных неудобств. Подъезжая к родному скверу, Альберт тяжко вздохнул, предвкушая неприятное путешествие по изнаночной стороне улицы: узкой, провалившийся дорожке, пролегающей между маленькими задними двориками. Ему никогда не удавалось проехать по ней без приключений. Всегда находился какой-нибудь мяч, вылетевший под колесо, или вечно распахнутая калитка миссис Дэнворд. Но чаще всего он сам не рассчитывал расстояние и царапал бампер о бордюр или неуместно широкую соседскую ограду. Подобные казусы происходили так часто, что перестали его удивлять. И потому сегодня он с какой-то неизбежной обречённостью въехал в старую бочку для удобрений, которая очень некстати преградила ему путь.       — Да чтоб тебя! — выругался Альберт, выбираясь из машины.       Он поднял упавшую бочку и оттащил подальше от парковочных мест. К его удаче, она была пустой и не очень-то грязной, но всё равно подпортила ему настроение, и в дом он вошёл с угрюмым ворчанием, недовольно отряхивая чёрный плащ. Как бы то ни было, его раздражение мигом улетучилось, когда он оказался внутри. Уютный зелёный коридор встретил его размеренным тиканьем часов и чарующими запахами кофе и яблок, доносившимся из-под кухонной двери. Туда-то он и отправился, но вёл его не столько запах, сколько непреодолимое желание как можно скорее сунуть руки под кран. Войдя в кухню, он первым делом подошёл к раковине и тщательно вымыл руки горячей водой, затем аккуратно снял с себя плащ и пиджак, закатал рукава и вымыл их ещё раз, не забыв ополоснуть и лицо. Для полного счастья ему требовался душ, но прежде он ни за что бы не смог отказать себе в удовольствии выпить чашечку кофе, который очень кстати зашипел в старенькой капельной кофеварке. Альберт налил себе целую кружку и улыбнулся, чувствуя тепло, наполняющее каждую клеточку тела, и радость от того, что он наконец вернулся домой.       Но где же была Лорен? Этот вопрос озадачил его почти сразу и стал только интереснее, когда он прошел в столовую и обнаружил её телефон. Было нечто необычное в том, что она оставила его здесь и не нашла минутки за ним спустится. Но, сегодня была пятница, и он заключил, что Лорен работает с Джулией - женщиной, страдающей пограничным расстройством личности и внушительным букетом самых разнообразных фобий. Сеансы с Джулией часто растягивались больше, чем на час, ввиду чего вот уже седьмой год она была единственной пациенткой, которую Лорен принимала по пятницам. Альберт не раз задавался вопросом, зачем ей нужны подобные сложности, но Лорен не раз говорила, что Джулия представляет бесконечную ценность для ее психотерапевтическую практики, и у него не было причин сомневаться в ее словах. По правде, он восхищался тем, насколько она внимательна и терпелива к своим клиентам и, по мере возможностей, старался ей не мешать, но сегодня ему мучительно захотелось пренебречь всеми гласными и негласными правилами и прервать прием только ради того, чтобы просто её увидеть. Тем не менее он старался держать себя в руках, невзирая на то, что забытый телефон формально давал ему повод вмешаться. Он постарался занять себя. Почистил пальто, навел порядок в нижней гардеробной, прошелся влажной тряпкой по каминной полке в гостиной и выпил еще одну кружку кофе, но ноги сами собой вели его к лестнице на второй этаж. Несколько раз он поднимался наверх на три-четыре ступеньки и одернув себя снова возвращался на кухню и медленно проходил в гостиную через столовую и коридор, садился на диван и на пару минут смотрел в окно, после чего повторял весь маршрут с самого начала. Однако, чем дольше он блуждал по первому этажу, тем сложнее ему удавалось отойти от лестницы, и в итоге он не выдержал, поднялся на второй этаж и громко позвал:       — Лори!       Нет ответа.        Альберт позвал её ещё раз, а потом ещё и ещё, и когда она не откликнулась, отбросил последние разумные доводы, подошел к ее кабинету, постучал в дверь, и та неожиданно легко перед ним открылась.       Лорен была одна. Она сидела в наушниках, за рабочим столом у окна, и сосредоточенно смотрела в монитор. Когда он перешагнул порог кабинета, её брови изумлённо взлетели вверх, но глаза, чудесные серо-голубые глаза, зажглись весёлыми огоньками.        — Привет, — сказала Лори, сняв наушники и потянувшись всем телом. — Я не слышала, как ты пришёл. Мог бы предупредить, что едешь.       — Мог бы, — согласился Альберт, прикрывая за собой дверь, — но я не хотел тебя отвлекать. Я не думал, что ты будешь свободна.        — Я тоже не думала, но Джулия простудилась и отменила приём в последнюю минуту, а других пациентов…       — … у тебя по пятницам нет. Я помню, — мягко перебил её Альберт. — Меня не было всего две недели. Слишком мало, чтобы забыть.       Лори виновато улыбнулась. Лёгкий румянец разлился по белым щекам. Тонкая прядь упала на лицо, и она нервно заправила её назад. Волновалась. Хорошо. Ему нравилось, когда она волнуется, потому что в её присутствии он сам всегда был немного взволнован и как будто немного пьян. Когда он встретил ее впервые, в галерее на Харрисон авеню, все было еще хуже. Он был так ошеломлен ее красотой, что его язык начал жить собственной жизнью, и он до сих смущался, вспоминая снобистскую, высокомерную тираду о искусстве, которую он выдал, пытаясь отговорить ее от покупки «претенциозной мазни», которой, по иронии, являлся его собственный абстрактный портрет. Кэрри, его подруга, написала эту картину, когда они еще встречались, и Альберт болезненно воспринял ее решение продать полотно какому-то одухотворенному чудику, который бы на несколько лет запер ее в своем загородном особняке и позже продал бы за десятикратно большую сумму. Ему невероятно повезло, что вместо чудака ему встретилась Лорен, и что его пламенная речь не отпугнула, а рассмешила её. Она даже поддела его, присовокупив к язвительному отзыву несколько изящных эпитетов, а позже они вдвоём обошли весь выставочный зал и раскритиковали каждый предмет, попавшийся им на глаза, включая те, что не имели никакого отношения к выставке. Портрет, к слову, все же достался ей и висел в её кабинете. Альберт мельком взглянул на него, когда шагнул к Лорен навстречу. Когда Лорен встала из-за стола и шагнула навстречу ему, и они обнялись и поцеловались по-настоящему приветствую друг друга.       Альберт не собирался останавливаться только на этом. Дав Лорен время выдохнуть после второго затяжного поцелуя, он обхватил рукой её стройную талию и ловко увлек на диван. Она не сопротивлялась, только глухо хихикала, когда он щекотал ее легкими движениями пальцев, играл с пуговицами и нахально дергал за шнурки, и изучал губами любезно подставленные шею и грудь. Ему почти удалось полностью ее раздеть и частично снять одежду с себя, когда она вдруг уперлась ладонью в его плечо и решительно возразила:        — Не здесь. Ал, давай перейдём в спальню.        — Почему? — удивился Ал, нехотя выпуская её из рук. — Насколько я помню, тебе понравилось в прошлый раз.       — Очень понравилось. Но в спальне нам будет еще удобнее, — не сдавалась Лори, примирительно обвила руками его шею и чмокнула в щеку. — Пожалуйста, не заставляй меня снова стирать чехлы.       Альберт заглянул в её глаза и рассмеялся, вспомнив о тех выходных, и прежде, чем Лорен успела заразится его смехом, подхватил ее на руки и понес по коридору в сторону её спальни, напевая и кружась.        Его возбуждение было так велико, что он едва смог затормозить у нужной двери и неловко развернувшись с силой пнул её ногой, рассчитывая, что та распахнется и выведет его на финишную прямую. Но дверь вдруг отскочила от невидимого препятствия и сильно ударила его по выставленному колену. Лорен едва удержалась в его руках, и ему пришлось её отпустить. В спальне, прямо за дверью, стоял высокий пуф, отодвинутый далеко от туалетного столика, возле которого он должен был находиться, и Лорен при виде него снова виновато улыбнулась и кивнула вверх:       — Извини. Я вешала нефролепис.       Альберт поднял голову и посмотрел на очередного жильца. За время его отъездов дом утоп в разнообразной зелени. Горшки с растениями захватили каждый свободный уголок, а теперь, кажется, претендовали на потолки и стены. Перемены случались так часто, что у него всё ещё не сложилось мнения на этот счёт. Он улыбнулся Лорен в ответ, сел на кровать и продолжил раздеваться. Она тоже сбросила остаток одежды на пуф, забралась к нему на колени и импульсивно обняла, целуя уши и лицо, но возбуждение, приведшее их сюда, вдруг куда-то ушло и уступило место щемящей нежности, которая в очередной раз непостижимым образом завела их в ловушку молчания - в плоскость вещей, о которых они никогда не говорили вслух. Глупо, но они редко обсуждали свои чувства, и наказывали себя за любые попытки затронуть эту тему. Любой серьёзный разговор моментально превращался в фарс, в бесконечные упражнения в остроумии и обретал разумную форму только тогда, когда они оказывались в постели и через секс выражали то, что не осмеливались вложить в слова. И потому Ал часто поддавался иллюзии, что их трепет, их влечение, их жадное изучение друг друга и неизбежная близость служат чему-то намного весомей оргазма, но он не успевал даже сам для себя сформулировать чему. Эмоции отступали быстрее морской волны, они возвращались к скучной повседневности, сонливости и лени, сваливающей его с ног, когда он возвращался домой безрадостным и уставшим. Сегодня он успел достаточно устать, что никакой кофе не помог ему побороть искушение завернуться в одеяло, придвинуться к Лори и провалиться в сладкую дрёму, вдыхая сладкий запах ее духов. Дрёму, из которой некоторое время спустя его вырвали несколько легких хлопков по щекам.       — Просыпайся, — раздался голос Лори. — Уже час.        — Неправда, — пробубнил Альберт и ещё глубже зарылся под одеяло.        — Правда. Но я понимаю. Неделя была непростой.        — Паршивой, Лори. Неделя была паршивой.       — Хочешь об этом поговорить?        — Определенно нет, — ответил Альберт. — Я хочу просто забыть об этом.        — Жаль.       Она перевернулась на спину и изобразила, что ей плевать. Избитый трюк, такой же, как её фирменный внимательный участливый взгляд, в действительности служивший ширмой для её равнодушия. Он давно научился считывать эти манипуляции по жестам и выражению лица, но так и не усвоил, как с ними бороться.        — Вокруг меня становится все больше кретинов из Остина, — заговорил он против собственной воли. — Мне начинает казаться, что они размножаются почкованием и появляются на свет сразу с погонами, как минимум, лейтенанта.       Лорен повернулась обратно, положила руку под голову и приготовилась слушать. И он продолжил, несмотря на то, что ему практически нечего было сказать.        — И я уполномочен только смотреть на них и держать язык за зубами, пока они топят меня в своем невежестве.        — А что говорит Пратт?       — А что он может сказать? — обречённо вздохнул Ал. — Он возится с ними, как с детишками, и только поощряет их тупость. Недавно он лично предложил создать упрощенный интерфейс, чтобы нашим друзьям было легче общаться с “Бэррил”. И ему совершенно все равно, что даже мы не можем до конца оценить её возможности.        — Наверное, у Пратта есть план, — предположила Лорен. — Он не похож на человека, который идёт на уступки без веских причин.       — Знаешь, мне всё больше начинает казаться, что весь его план заключается в попытках усидеть на двух стульях. Он просто боится утратить власть.       — Тебе надо было уйти два года назад.       — Да, в этом ты права, но я не мог бросить Пратта. И все еще не могу.        — Почему?       — Я ему должен, — ответил Ал, протирая ладонью проснувшееся лицо. — Давай сменим тему. Что нового у тебя?        — Ничего, — сказала Лори. — Ходила в теплицы с Моной Дэнворд. Доктор Миллер снова предлагал работу в его клинике, а я снова отказалась.       — Снова? — усмехнулся Ал. — Неужели тебе не надоели вечно уставшие клерки?       — Мне нравятся вечно уставшие клерки, — грустно улыбнулась Лори. — Никто из них никогда не пытался меня убить.       — Аргумент, — согласился он, немного помолчал и задал вопрос, который тут же заставил её закатить глаза к потолку: — А как там Ори?        — Замечательно, — фыркнула она. — Вы разговаривали только вчера. Как много, по-твоему, могло измениться?        — Отвечай на вопрос. Я хочу знать каждую мелочь, — надулся Альберт. — Он выпросил у тебя вафли на завтрак?        — Да.        — С шоколадом?        — С яблоками и черничным желе.        — Наверное, ему понравилось.       — Не то слово, — насмешливо протянула Лори. — Он осилил двойную порцию и попросил завернуть с собой.       — А в каком настроении он ушёл в садик? — не унимался Ал.        — В приподнятом. Только он не в садике. Я отвезла его к дяде.       — Почему?       — Потому что дядя был свободен, а Ори давно хотел посмотреть на новорожденных черепах, так что… — ответила Лори, залившись предательской краской. — Честно говоря, я подумала, что ты рано приедешь и захочешь поскорее его увидеть. Хотя теперь мне кажется, что ты бы спокойно проспал до пяти.       — Спасибо, — поблагодарил Ал, никак не отреагировав на последнюю шпильку. — Я… Мне, наверное, стоит принять душ.       — И одеться, — поддержала Лорен, ласково выпихивая его прочь. — И, прошу тебя, постарайся расслабится. Он твой сын, а не университетский профессор. Ему всё равно, как ты выглядишь или что ты ему привёз. Он просто хочет тебя увидеть.        — Понял, принял, — подмигнул Альберт, подбирая с кровати брюки, белье и носки. — Я буду беззаботно весел. Лови меня на слове.        Однако, стоило ему выйти из спальни Лорен, как на него навалилось все то, о чем она просила его не думать, и в глубине его сознания забилась предательская мысль о том, что жизнь его сына необратимо проплывает мимо него.