Four by four

      Отцовство меняет жизнь мужчины. Его быт, привычки, образ мышления. Его взгляд больше не привязан к прежнему миру, а устремлён в едва различимое будущее, принадлежащее уже не ему. Земля освящается твердеющей поступью нового человека, а он остаётся в прошлом и заворожённым взглядом провожает каждый его шаг. Жестокая перемена, на которую соглашаются далеко не все, но которой Альберт был несказанно рад. В каком-то смысле он подсознательно желал изменений и, оглядываясь, сожалел лишь о том, что не был готов к тому грузу противоречий, которые она принесла с собой.       Шесть лет назад отцовство не входило в его планы. Подобный план просто не мог сложиться в его голове. Он был слишком молод и слишком занят внешней суетой и переживанием страданий по Лорен. В тот год она рассталась с ним, не объясняя причин, и покинула Бостон ради весьма туманной перспективы в Чикаго, которая оказалась ничем иным, как пустым оправданием её бегства. Увы, он выяснил это слишком поздно, но сам же и был тому виной. После разрыва, он лично принял идиотское решение оставить её в покое, замкнулся в себе и фактически лелеял собственную боль и горькую обиду на весь мир, которая в конечном счёте не принесла ему ни облегчения, ни свободы. Он только наделал ошибок, разругался с многими людьми и ввязывался в любые конфликты, в промежутках утешаясь алкоголем и телом очередной Как-Её-Там, встреченной в его любимом, но ныне закрытом пабе. И, разумеется, Ал пожалел об очень многом, когда его отец дал ему адрес Лорен в Чикаго и пообещал ему настоящее потрясение. Потрясение, которое он пережил, как только её увидел. Вопросы, которые он так долго мечтал ей задать, застряли в горле, а глаза уставились на аккуратную выпуклость её живота.        — Я на седьмом месяце, — холодно прокомментировала Лорен, спрятавшись от него за офисный стол, — но для нас это ничего не меняет.        — Неправда, — возразил Альберт, придав голосу незнакомый, спокойный тон. — Для нас это меняет всё.        Её крайне насторожили его слова, но совершенно напрасно. Он и в мыслях не собирался на нее давить и в чем-то ее упрекать, мгновенно смекнув, что в этом случае он сможет рассчитывать только на несколько редких встреч с ребенком, в то время, как ему нужна была и она. За то время, что они провели раздельно, его чувства к ней стали только сильнее, и у нее ни осталось ни единого рационального довода, способного его оттолкнуть, и жизнь наконец начала принимать форму, в которую он уложил самого себя, и постепенно сумел доказать Лорен, что он более чем заслуживает её доверия.       Когда она перестала видеть в нем угрозу, их прерванный роман возобновился сам собой и начал походить на отношения нормальных людей. Удивительно, но до её беременности они не проводили вместе больше одной ночи, а после так легко ужились друг с другом, что вскоре стали настоящей семьёй. Самой обыкновенной парой, ожидающей ребёнка. И эту идиллическую картинку портило лишь то, что они фактически продолжали жить в разных городах. Лорен категорически отказывалась покидать Чикаго до родов, а он не мог бросить работу в Бостоне. Из-за этого их общение строилось на десятках компромиссов, многие из которых были актуальны и по сей день. Но остальные, в своем абсурдном большинстве, всё же изжили себя, когда на свет появился Ори. Это случилось вечером четырнадцатого февраля. Друзья и братья, знавшие о негативном отношении Альберта к Валентинову дню, позже часто шутили о том, как он ловко перековался ради Лорен, но его присутствие в Чикаго в тот день было никак не связано с этим кошмарным праздником. На самом деле он находился в городе уже, как минимум, несколько дней, и планировал остаться еще на две недели, чтобы увидеть, как его сын появится на свет. Он мечтал об этой встречи и был морально и теоретически подготовлен к ней, но когда у Лорен внезапно отошли воды, он понял, что к такому подготовится невозможно. Теория сильно расходилась с реальностью, и ни один медицинский справочник, ни одна книга для начинающих родителей, не предупреждала о том, как страшно может кричать женщина во время схваток, и как будущий отец из самого незаменимого и решительного человека на свете может быстро превратится в бесполезного, паникующего придурка, который только и делает, что вертится под ногами и мешает врачам.       В остальном события разворачивались согласно плану, который они расписали уже давно. Сбор вещей, поездка в клинику, заполнение форм, осмотр, консультация с анестезиологом и длинный инструктаж. Улыбчивая акушерка оставила их одних в заранее зарезервированной палате, пообещав заглядывать каждые полчаса. И, наконец, долгое ожидание, которое они пытались скрасить чтением рекламных буклетов и игрой в слова. Но это помогало все меньше и меньше, и чем сильнее становились схватки, тем тревожнее становилось Лорен. Она ни минуты не могла просидеть на месте, ворочалась, когда пыталась лежать, и все чаще вставала и ходила по комнате, пока ее не накрывало болью от очередных схваток. Альберт убеждал ее лечь, но она предпочитала стоять, опираясь на него и чувствительно сжимая его плечи. Он не возражал. Он жалел, что не может сделать большего, но ей, кажется, было достаточно того, что он был рядом. Когда их многочасовое ожидание подошло к концу и пришло время рожать, Лори настояла, чтобы ему позволили сесть позади нее. Он всё ещё помнил, как трудно было балансировать на маленьком уголке кровати и удерживать её в удобном положении, и всё ещё восхищался неисчерпаемым запасом её энергии и сил. Её мышцы были так сильно напряжены, что она казалась ему тверже камня, и он ни слова не понимал из того, что она пыталась сказать сквозь плотно стиснутые зубы. К счастью, акушерки прекрасно различали её речь, быстро отвечали на её вопросы и не уставали повторять, что она всё делает правильно. Они убеждали её, что ребёнок выйдет свободно и легко, и были правы: он родился мгновенно. Крохотные ручки и ножки сразу хаотично зашевелились, и он заорал так, как Лорен не снилось при самых сильных схватках. Акушерки довольно зашептались. Одна из них взялась его осмотреть, бережно обтёрла маленькое красное тельце и попыталась его успокоить, качая на руках, но он продолжал сердито рычать. Малыш замолчал только, когда его отдали Лорен, и та приложила его к груди. За его первой трапезой Альберт наблюдал с неменьшим ужасом и интересом, чем за его рождением. Ребёнок был ненасытным и полным жизни, упрямо шевелил непропорциональной головой, обратив к нему чернильно-чёрные опухшие глазки. Он смотрел куда-то сквозь него и в то же время прямо ему в глаза, отчего Ал сам почувствовал себя беспомощнее младенца. Сейчас, когда Ори исполнилось пять, он с нежностью вспоминал об этом моменте, но тогда, в тот далекий день, он не знал, как ему реагировать. Заплакать ли от переполнявшей его радости или можно посмеяться над тем, как жутко и нелепо выглядел его сын. На всякий случай он сделал и то и другое.       Следующие несколько дней Альберт находился в состоянии транса. Он пытался осмыслить то, что же с ним произошло. Безусловно, его восприятие себя и окружающего мира кардинально изменилось, как будто целая Вселенная вдруг распалась на атомы и сложилась в более совершенную версию себя, поражающую уже не столько ужасающим величием и холодом одиноких космических тел, но и излучаемым ею теплом, необъятной красотой и непостижимой заботой обо всём, к чьему существованию она была причастна. Пожалуй, так в воображении Альберта выглядела любовь родителя к своему ребёнку, а после, когда он сам испытал это чувство, то понял, какую оно имело власть. Всё, что он когда-либо слышал о жертвенности, о самоотвержении родителей, оказалось правдой. Он так хотел, чтобы Ори был счастлив, и был так поглощён этой задачей, что в один прекрасный момент фактически растворился в его жизни. Конечно, это не означало, что Альберт совсем забыл о себе, своих увлечениях, друзьях и коллегах, но ничто из этого не могло сравниться в важности с временем, которое он проводил с сыном, и все дорогие сердцу воспоминания тоже, как правило, были о нём. Не только те замечательные и тщательно обработанные разумом события, когда малыш, словно запечатлённый на старую плёнку, совершает свои первые подвиги, произносит первые слова и делает первые шаги. Но и те, в которых крылись радости и печали будней. Те, в которых отражались ночи, проведённые у детской кроватки, сотни смененных подгузников и скормленных с ложки каш. Хорошие дни, когда они бродили по городу, смотрели фильмы и собирали замки из лего. И плохие, когда Ори болел, был беспричинно капризен и плаксив или злился, что его слишком рано забрали из детского сада. Все эти моменты оставляли неизгладимый след, и Альберт чётко осознавал, что характер этого метафорического отпечатка в большей степени зависит от него и его действий. Он постоянно боролся со страхом совершить ошибку, показаться непоследовательно строгим или чрезмерно снисходительным. Опасался, что он недостаточно внимателен и терпелив и, очень часто, недостаточно чуток. Но он всегда старался быть лучше, чем вчера, старался удерживать хрупкое равновесие в отношениях с сыном. В отношениях, в которых до недавних пор он был успешнее, чем в любых других за всю свою жизнь, потому как Ори действительно любил его и безгранично ему доверял. Он делился с ним фантазиями и мечтами, пересказывал сны, признавался ему в нехороших поступках, подражал его поведению и не стеснялся просить о помощи. Ори видел в отце героя, которым тот хотел для него быть, и потому для Альберта стало настоящим ударом, когда его окончательно перевели работать в Нью-Йорк.       Если быть откровенным, риск перевода нависал над ним постоянно, но в душе он надеялся, что Пратт не прогнется под военных, и они останутся в Бостоне. На худой конец, он надеялся, что хотя бы ему удастся остаться, и он отделается парой-тройкой командировок в месяц. Какое-то время ему даже удавалось работать в этом режиме, но потом на Пратта надавили, и он был вынужден подчиниться.       Еще до его перевода они с Лорен подробно обсудили эту проблему и пришли к заключению, что совместный переезд в Нью-Йорк для них невозможен. Она бы не ни за что не смогла бросить своих пациентов, а они оба не хотели вырывать Ори из привычной, комфортной среды ради призрачной надежды, что он сможет освоится на новом месте. Альберт решил попытаться жить на два города, но его путешествия из Нью-Йорка в Бостон на ежедневных поездах быстро обернулись абсолютным провалом, едва не подорвавшим его здоровье и сведшим общение с сыном практически к нулю. Единственное, что ему оставалось, — так это общение по сети, и он стал связываться с Ори каждый вечер до сна и иногда звонить ему утром, чтобы пожелать хорошего дня, и какое-то время этого было вполне достаточно. Однако, чем дольше отсутствовал, тем неприятнее и прохладнее становились их встречи. Альберт был убежден, что сын все еще его любит, потому что по вечерам он охотно с ним разговаривал, но когда они встречались на выходных, Ори начал его избегать, не позволял к себе прикасаться, а иногда открыто спрашивал, когда он уедет обратно в Нью-Йорк, чтобы он смог поговорить с той версией отца, которая там обитала. Лорен убеждала его не беспокоится по этому поводу и говорила, что поведение Ори обусловлено стрессом изменением привычек, и что в обозримом будущем это пройдет, но Альберт ей не верил. Он пришел к самому простому и, вероятно, самому верному выводу: его отсутствие стало для Ори новой привычкой, и он лично приложил к эту руку.       Выйдя из душа в свою комнату и подбирая одежду, он нашел костюм, в котором водил Ори в кино в прошлое воскресенье. Костюм был грязным, с разводами от газировки на рукавах и весь пропах попкорном, но самым отвратительным в нем был блокнот, который Ал извлек из внутреннего кармана. Блокнот с рабочими заметками, в который он конечно же заглядывал в то время, как его сын, бесконечно скучая, жевал попкорн в ожидании сеанса, и носился по детскому кафе с какой-то девочкой, чье имя напрочь выветрилось из памяти. Он вел себя также отстраненно, как и Ори, и тем самым представил ему новый образец для подражания: уставшего человека из зеркала с потрепанным блокнотом в руке, которого не было дела до его собственного ребенка.       — Так тому и быть, — признался Альберт самому себе, — Но ты можешь все исправить. Одевайся и иди к Аарону, ублюдок.       Отвернувшись от зеркала, он вытащил из шкафа свежий костюм и чистую рубашку, поспешно привел себя в порядок, и спустился вниз, в гостиную, где Лори уже его ждала.       — Отлично, — прокомментировала она. — Возьму бутылку шерри и можем ехать.       — Шерри? Еще одну? — по привычке собирался пошутить он, но удержался.       Шутить про пристрастие Аарона к шерри по дороге в Бикон-Хилл было слишком уныло даже для него, и он был благодарен Лори, за то, что она не стала заострять на этом внимание. Она придерживалась нейтральных тем, говорила о городе и о магазинах, в которые им было необходимо зайти, и только тогда, когда он припарковал машину недалеко от дома её дяди, она вспомнила его обещание и спросила:       — Ты беззаботно весел?       — Да, — вздрогнул Альберт, вышел из машины и рассеянно направился к парадной двери.