Four by four

— Ричард Фейнман? — переспросил Альберт у Ори. — Как ты это придумал? — Увидел в книге, — ответил мальчик, дурашливо раскачиваясь из стороны в сторону. — В кабинете.       Уточнение, в котором Ал не нуждался, но по-своему был польщён. Это был один из их регулярных вечерних созвонов, и сын, переодевшись в пижаму с доисторическими рептилиями, с энтузиазмом обсуждал рептилию, которую ему все-таки разрешили взять. И он выбрал имя «Ричард Фейнман» благодаря простейшей ассоциативной цепочке «Манхэттенский проект — Манхэттен — Нью-Йорк». Он и понятия не имел, о чём это было, ничего не знал об атомных бомбах, и Альберт не торопился его просвещать. Ассоциироваться же с ними, как, впрочем, с любым оружием, он также решительно не хотел. — Мой проект скорее статен-айлендский. И я занимаюсь совершенно другими вещами, сынок, — улыбнулся он. — Но Ричард Фейнман — отличное имя. Это был воистину выдающийся физик и большой оригинал. К примеру, он вскрывал сейфы коллег и подбрасывал записки, в которых указывал на брешь в их личной безопасности.       Ори надул щеки и улыбнулся. Его едва ли можно было заинтересовать рассказами о мёртвых физиках, как, собственно, и о живых. — Итак… — замялся Ал, меняя тему. — Читаем «Джорджа»? Или ты нашёл в моём кабинете что-то ещё?       За прошедший месяц они вместе прочли четыре книги — в два раза больше, чем обычно. И, что удивительно, книги были равномерно объёмными. «Винни Пух» Милна, «Ветер в ивах» Грэма, «Маленький принц» Экзюпери. Вчера они закончили «Джеймс и гигантский персик» Даля и сегодня, отчасти из-за комичной созвучности названий, отчасти из-за желания уйти от столетней классики, собирались читать приключенческую повесть Люси Хокинг «Джордж и Большой взрыв». — Нашёл.       Ори покопался в ворохе рисунков, заглянул в ящик, встал, шаркая по ковру, исчез в глубине комнаты и вернулся с «Книгой Джунглей». Альберт мгновенно узнал её по тиснёной голове слона. Древнее макмиллановское издание, которое Аарон подарил Лорен, когда та была ненамного старше Ори, и которое, наравне с прочими книгами детства, она забрала с собой. — Уверен? — спросил Ал, вновь почувствовав себя польщённым. — Текст не из лёгких. Ори активно закивал, тёмные волосы растрепались по лбу, застлали глаза. «Нужно сводить его к парикмахеру», — подумал Ал, а вслух сказал: — Нужно скачать книгу. Дашь мне минутку?       Найти и купить Киплинга действительно было делом одной минуты. Ори тем временем переместился из-за стола в кровать, вставил планшет в подставку на тумбочке, забрался под одеяло, открыл книгу и приготовился читать первый абзац. По устоявшейся традиции они читали по очереди, пока у Ори не начинал заплетаться язык. «Книга джунглей» предсказуемо утомила его на пятой странице сложными именами и устаревшими грамматическими формами, но история увлекла, и он продолжал внимательно слушать, заглядывая в текст. Альберт дошёл до промаха Акелы и кражи Красного Цветка, когда малыш заклевал носом и отложил книгу в сторону. Перевернувшись на бок и подложив ладошку под голову, он вновь заговорил о черепахе и, убаюканный беседой, уснул.       С лаской взирая на сына, Ал грустно резюмировал завершение лучшей части серого унылого четверга и улыбнулся Лори, бесшумно скользнувшей в зону видимости. Она поправила одеяло, приглушила свет ночника, поцеловала Ори, едва коснувшись губами щеки, поцеловала за них обоих, и, взяв планшет, прокралась к двери. В контрастно-ярком холодном освещении игровой Ал мог лучше видеть её лицо. Лори выглядела бледнее обычного: успела смыть будничный макияж. Потягиваясь всем телом, она прилегла на сложенные в кучу подушки, расправила рукава оранжевой рубашки и, щурясь, заразительно зевая, спросила, как он провёл последний день зимы. — Рутинно, — зевнул Альберт. — Но есть и кое-какая новость. — Какая новость? — Приятная, я надеюсь. Сегодня снял апартаменты в паре кварталов отсюда, — он продемонстрировал ей конверт с набором электронных ключей. — Фото и прочее я выслал ещё в обед. Ты могла бы поучаствовать в обсуждении, если бы иногда проверяла почту.       Лори невозмутимо достала телефон и нашла его сообщения. С интересом пролистала снимки, ознакомилась с описанием и довольно кивнула: — Замечательно! На какой срок? — На три месяца с правом продления, — мягко ответил Ал. — Так что, если твой план всё ещё в силе… — Завтра же пересмотрю график. — Лори снова потянулась, распустила длинные чёрные кудри, взъерошила их и, шумно выдохнув, склонилась на подлокотник, подпирая голову рукой. — А что ты? Мне ждать тебя? — Не жди. Отдыхай. Я буду поздно, почти в два, — он задумался, потёр затёкшую шею. — И ещё… Перед вылетом мне нужно заехать к Адаму, так что Ори я позвонить не смогу. — Ничего страшного. Он поймёт.       Она сохраняла верность своему снисходительно-утешительному тону, но после прошлых выходных многое виделось ему в новом свете, и прежнее раздражение невольно уступало место благодарности. Однако Ал все ещё избегал вербального выражения чувств, боясь показаться смешным или скатиться в топорный флирт. При первой же возможности он сменил тему, с вниманием выслушал её планы по дальнейшему озеленению дома и пожелал сладких снов.       Когда она ушла, он ещё некоторое время смотрел на динамические абстракции, всплывающие на экране ноутбука, полулежа в неудобном кресле, упираясь мысками оксфордов в хромированные ножки стола. Вытянувшись, он мог бы достать ногами и до кресла напротив. Его вечернее прибежище, переговорная капсула, была совсем небольшой и очень душной. Не хватало воздуха. Но просторный, тёмный коридор, вытянувшийся за звуконепроницаемой перегородкой, совсем не манил, и Ал через силу заставил себя собрать вещи и выйти.       Впереди дежурными лампами мерцали кривые контуры музейных залов. Зеркально сиял беломраморный пол. Шаги гулко отражались от болезненно-монотонных бежевых стен, увешанных стендами, повествующими непростую историю развития технологий: экспозиция частного музея, занимавшего первые три этажа исследовательского центра. Согласно брошюре, при его проектировании архитектор использовал искусственный интеллект и, конечно, вдохновлялся природными формами. Охотно верилось. Оно было до смешного похоже на здание парламента Новой Зеландии — такой же многослойный торт, приземлённый уродливой ковшеобразной парковкой.       Миновав несколько разделов, Альберт перешёл в западное крыло, к выставке «История автопилота». Обошёл витрины с моделями бортовых компьютеров, привычно зацепился глазом за красную теслу и, повернувшись к ней спиной, быстро зашагал на восток, по освещённой оси небольших квадратных залов, в высокий овальный холл, вытянутый в глубину, украшенный декоративными колоннами и массивным додекаэдром, разлинованным золотистыми прямыми. За пустующей, подсвеченной белым стойкой информации и арками металлодетекторов поблескивали серебристые полосы замерших эскалаторов, дублируемых изогнутыми стеклянными лестницами. Альберт направился к одной из них, взбежал на второй этаж, с неудовольствием прислушиваясь к ненадежному скрипу ступеней. Повернул направо в первый коридор, прошёл его до конца и оказался у служебного лифта. Лифт активировался личным пропуском. Внутри кабины требовался код. Он ввёл его не глядя, и без того представляя, как на маленьком экране внизу замигали синие цифры. — Восьмой этаж, — через минуту объявил механический голос.       Альберт вздохнул, поудобнее перехватил ноутбук и вышел из лифта в белый коридор. Оттуда — налево к раздвижной механической двери, в маленькое прямоугольное помещение, похожее на банковский депозитарий. В среднем правом ряду располагалась его личная ячейка, требующая личный, подобранный им же код. Он открыл дверцу, выдвинул металлический кейс и сложил в него ноутбук, планшет, смартфон и часы — всё, что могло выступать в качестве накопителя данных. Захлопнув ячейку, он повернулся к камерам и вывернул карманы брюк и пиджака, отдавая честь немому невидимому коменданту. Идиотский протокол безопасности, введённый под управлением военных. До их вовлечения порядки были совсем другими.       Когда-то все было другим.       Анализируя события прошедших лет, Альберт выстраивал в голове чересчур громоздкие логические цепочки. Он считал, что своим пребыванием в этой лаборатории он обязан пятнадцатилетнему себе. Тому дню, когда мама впервые отвезла его в Бостон, на экскурсию в МТИ. Прогулялся по территории, прошёл через увенчанный зелёным куполом главный вход и прошёл по знаменитому Бесконечному коридору. Их проинструктировали на предмет открытых лекций, и он выбрал ту, что была наиболее близка к обожаемой им математике — «Прообразы современных вычислительных машин». Читал профессор Эмери Пратт, на тот момент уже известный в научных кругах вундеркинд, двадцатисемилетний доктор наук, имевший за плечами впечатляющий список достижений и, как было объявлено позже, недавно возглавивший лабораторию ИИ. Но если бы об этом не было сказано, профессор Пратт всё равно произвёл бы нужный эффект.       Начав издалека, с сухих исторических справок, он медленно вплыл в аудиторию, вальяжно жестикулируя, кругами перемещаясь из одного конца в другой. По мере движения повествования и времени он ускорялся, а его голос становился всё громче и громче, пока не вытеснил весь остальной звук. Десятки глаз смотрели на него и ловили каждое слово, особенно когда он ушёл от фактологии в мечты о том, что человечество с помощью компьютерных технологий способно вдохнуть жизнь в лапласовского демона. Одним словом, будущее стучалось в двери, и им оставалось только встать и открыть. Альберт был впечатлён и без всякой критики проникся его мечтами. Примечательно, что уже через двадцать минут после лекции он не мог припомнить, как выглядел Пратт, но ещё двадцать часов не мог перестать о нём говорить, чем наверняка страшно надоел матери.       Вечером, когда они ужинали в небольшом итальянском ресторанчике по ту сторону реки Чарльз, она в ироничной манере порадовалась, что он «обогатился новым опытом», на что Ал безапелляционно заявил: — Я поступаю в МТИ. — Но это единственный колледж, который ты видел, — уже с долей серьёзности высказалась Белль. — Не хочешь посетить другие? Хотя бы посмотреть буклеты? — Я всё решил. — Как скажешь, котёнок, — ответила она, скептически подняв брови и глядя на него как на сущее дитя. — Je ne veux pas que tu regrettes. — Ne vous inquiétez pas pour moi! — весело воскликнул Альберт. — L'avenir appartient à ceux qui croient en leurs rêves. Ton dicton préféré!       Вопиющая беспечность, простительная подростку. Она быстро выветрилась уже следующей осенью, когда он зашагал по Бесконечному коридору в качестве студента и, убеждённый в собственной исключительности, позволил загнать себя в бесконечную колею.       В год его поступления Пратт добился от руководства института разрешения на образовательный эксперимент. Он отобрал группу студентов с факультетов математики, физики и инженерного дела и предложил принять участие в его исследованиях. На первый взгляд в этом не было ничего сверхординарного: многие профессора занимались, в сущности, тем же самым. Однако весьма малый процент видел в студентах полноценных участников, добивался указания их имён в публикуемых статьях, активно продвигал на конференции за счёт института, избавлял от добровольно-принудительной общественной нагрузки и, что вызывало наибольшие опасения со стороны коллег, подталкивал вчерашних первокурсников и второкурсников к экстернату. Последнее, пожалуй, можно было причислить к минусам. Самые ярые последователи профессора Пратта старались получить диплом за два-три года, обрекая себя на выматывающую погоню за баллами, шестидневную учебную неделю и отсутствие каникул. Подходило это немногим. Не все были достаточно обеспечены, чтобы полностью посвятить себя науке. Другие не выдерживали интенсивный график, а потому из полусотни желающих каждый месяц отсеивалось человек по пять, и всего пятеро в итоге довели дело до конца. Всех их вне конкурса приняли в аспирантуру. По случаю была сделана фотография, запечатлевшая Эмери Пратта в окружении его «птенцов». Он стоял по центру, в величественной позе, едва касаясь плечами Черити Блайт и Джойс Уэбли. Джойс пыталась копировать наставника, выпрямив спину, задрав подбородок и скрестив руки на груди, отчего стоявший слева Мохан Пиллай, гордый обладатель неряшливой козлиной бородки, выглядел комичнее некуда. Черити нацепила очки и собрала дреды в тугой строгий хвост, но серьёзное лицо сделать так и не смогла, из-за шутки, которую Джойс выдала перед съёмкой. Альберт стоял справа от Черити, в обнимку с высоким, рыжеволосым Юджином Буллардом, и неубедительно улыбался, уставившись в точку где-то на потолке.       В аспирантуре нагрузка многократно возросла, несмотря на то что образование органично сочеталось с полноценной работой. С утра до вечера они просиживали в лаборатории, тренируя нейросети разной сложности и назначения, скрещивали их, создавали прототипы в коммерческих целях. Некоторые в переосмысленном варианте нашли благодарного пользователя. Остальные остались в рамках локальных и международных конкурсов, общее количество которых перешагнуло за девяносто. Они выиграли почти половину, получали внушительные гранты и вливали в дальнейшие исследования, финансировали самих себя, выкраивая время на написание диссертаций. Что-то, бывало, без условий оседало в карманах, но в основном они существовали на мизерную зарплату лаборантов и ассистентов. Альберт был ассистентом, вёл семинары, проводил инструктаж для студентов, отобранных для рутинной, полумеханической работы по созданию обучающих и тестировочных множеств, наравне с другими формировал библиотеки. Одним словом, работы хватало. Работа была всегда. Они трудились, не приходя в сознание, и потому вписались в новый проект на автопилоте, лишь при определении первоначальных задач осмыслив, что их пытаются втянуть в нечто глобальное, мало связанное с их деятельностью в институте. Уэбли высказалась первой и предложила обсудить вопрос их участия на нейтральной территории. «Нейтральной территорией» выступил «Гномий угол» — маленький фэнтези-бар, в котором Джойс встречалась с друзьями по петанку. Они расселись за круглым столом в тёмном закутке, под сетями, свисающими с потолка, и долго, очень долго, напряженно молчали. Каждому хотелось «свернуть с пути», и каждый боялся, охваченный недобрыми предчувствиями. Но без подведённой логической основы предчувствие не могло считаться аргументом, и они принялись обсуждать насущные предметы: внушительный бюджет, выделенный на разработку, слухи о строительстве лаборатории в Кембридже, участие кибернетика Джорджа Милликена и иных авторитетных лиц. Плюсы превалировали, так что отказаться смог только Мохан Пиллай. Через месяц после этой встречи он подал заявление на перевод в Корнеллский университет и, со слов Уэбли, сменил сферу исследований, вернувшись к первой, почти забытой любви — магнитным полупроводникам. Остальные подписали контракты.       На бумаге проект принадлежал безликой инвестиционной компании, но главным выгодоприобретателем считался крупный медиахолдинг со штаб-квартирой в Принстоне. Из Принстона было нанято и большинство исполнителей, но базовая архитектура, «хребет», к которому крепились составляющие машины, создавался бостонским подразделением, научными сотрудниками из Гарварда и МТИ, Дартмута и ещё пяти университетов. В большинстве из них Альберт много лет видел соперников, но в те благодатные дни они все крепко передружились. Пратт, ставший во главе, создал атмосферу единения и немыслимой свободы, где каждый чувствовал себя равнозначно важным звеном длинной цепи или, по крайней мере, был уверен, что будет услышан.       Три года они придерживались этих правил и достигли значительного прогресса. Кто-то даже сказал, что они предсказали прогресс. Нет, ничего кардинально нового они не изобрели, но построенная ими машина обладала широчайшим функционалом, имела практически неограниченный потенциал для развития за счёт внутреннего ресурса и прекрасно взаимодействовала с внешними источниками, как доступными, так и защищёнными. Последнее, по мнению Альберта, стало главной причиной, по которой медиахолдинг принудительно отказался от проекта в пользу разведки армии США.       Пентагон никогда не упускал шанса подчинить «голема». Поверхностное знакомство с новейшей историей и заголовками газет последних десятилетий рисовали достаточно яркую картинку параноидальных реакций на любые подвижки в области информационных технологий и варварских, неумелых попыток примерить их на себя. С этого-то они начали, тут же обратив машину против её создателей, заставив её составить рейтинг благонадёжности и собрать досье на каждого действующего сотрудника. Хлынула волна увольнений. Согласно рейтингу и среди тех, кто не был с ним согласен. Других «выбили из обоймы» бесконечные абсурдные требования, самым неразумным из которых был приказ «изолировать машину с помощью алгоритмов сдерживания». Что под этим подразумевалось и какие именно алгоритмы им следовало изобрести, в приказе не уточнялось, а попытки выполнения утопили программистов и инженеров в ошибках. Им же первыми пришлось перебраться в Нью-Йорк, в то самое здание, где они находились сейчас. Остальных долгое время не трогали, периодически командируя в главный офис и с пристрастием обыскивая при входе. Однажды дело дошло до скандала и привлечения юристов, когда пара увлечённых кадетов заставили доктора Милликена раздеться чуть ли не до трусов. С тех пор Милликен ходил по лаборатории с вечно вывернутыми карманами, а остальные в знак солидарности выворачивали свои на пунктах досмотра.       Каждый месяц вводились новые формы отчётности. Бюрократия подминала не рассчитанную под неё инфраструктуру и плодила невообразимое количество бесполезных задач, не имевших отношения к машине, которую именно тогда они иронично прозвали «Бэррил», в честь Бэррил Стэмп, неприятной говорящей главы из Пентагона, руководившей ими в самом начале. В то время они получали столько указаний, что стали сортировать их по необязательности, маркируя тегами «бэррил» и «небэррил», из-за чего имя и закрепилось и было присвоено проводнику для пользователя в лице специально подготовленных военных кадров, которых, вдобавок ко всему вышеперечисленному, им предстояло обучить.       Унизительное и неблагодарное занятие. Половина молодых офицеров были малообразованны и чересчур самоуверенны. На публике, в просторных лекториях всем видом демонстрировали почтение, но подлинное отношение — пренебрежение с примесью презрения — сквозило в примитивном сленге. Отчего готовить себе эту низкоквалифицированную замену становилось ещё унизительнее. Не этого они ждали. В частности те, кто обманывался сильнее. Например, Уэмбли. Происходящее мало соотносилось с перспективой, рисуемой ею в «Гномьем углу», о чём она с унылым видом и рассуждала, закинув ноги на стол и скручивая канцелярские резинки в кривой разноцветный эллипс. Альберт был вынужден поддерживать беседу: их рабочие столы стояли вплотную друг к другу. Впоследствии они оба попытались уволиться, но в итоге ушла только она. Пратт лично убедил Альберта остаться, обещая, что тому не придётся уезжать из Бостона, но чем дальше он продвигался по дремучему лабиринту интриг, тем слабее становился его авторитет, и единственное, что ему в итоге удалось сделать, — выбить для Альберта отдельный кабинет рядом с собственным. Привилегия, подпорченная «удовольствием» частых встреч не только с Праттом, но и полковником Джоном Ленноном.       Смешное этим исчерпывалось. Кроме имени, полковника ничего не связывало с музыкой, ровно как и с другими обыденными человеческими интересами и слабостями. В любое время суток можно было пройти по извилистым коридорам лаборатории и столкнуться с этим каменным лицом, встретить холодный, осаживающий взгляд и, разошедшись в разные стороны, ещё долго чувствовать затылком нежелательное внимание. На следующий день подобная встреча могла выбрать за Леннона объект наблюдения, разговор, к которому необходимо прислушаться, детали, которые было важно запомнить. В навязанных беседах находила отражение каждая мелочь, вплеталась в сеть, наброшенную им на подчинённых, и он охотно пользовался этим, продвигая свои идеи. К счастью, существовал протокол, и полковник следовал ему неукоснительно, а потому, уделив некоторое время формальностям, было несложно избежать возникновения недопониманий и проблем.       Тем не менее Альберт старался с ним не пересекаться и, пройдя мимо кабинетов к кофе-поинту за вечерней чашкой чая, надеялся, что Леннона там не будет. Откровенно говоря, он надеялся, что в такой час там никого не будет, и он сможет посидеть один в тишине, при свете приглушённых ламп, и подумать. Но не тут-то было.       Зона рекреации сверкала полной иллюминацией и недавно наведённым порядком. У стойки с кофейниками, звеня ложками, копалась ответственная за этот порядок Хлоя Мосс и вымученно посмеивалась над байкой Клинтона Осборна, заливающего в себя едва ли первую чашку. — Доброй ночи, — поздоровался Альберт, выудил из жилета часы, щёлкнул латунной крышкой. — Зачем ты здесь? В такое время? — Жду человека, — ответила Хлоя, откинув с плеч растрёпанную соломенную гриву. — И у меня есть дела. — Я обращался к доктору Осборну. Не к вам.       Он не имел намерения её обидеть и неприятно удивился, когда она залилась краской, скороговоркой пробубнила извинение и вышла. — Сурово ты с барышней, — улыбнулся Клинтон, провожая Хлою взглядом. — Ты путаешь причину и следствие, — ответил Альберт, подойдя к раковине и смахнув с края длинный светлый волос. — Ей кто-то крупно насолил ещё до нас.       Клинтон повернулся и налил ещё кофе. Альберт вымыл руки, открыл правый верхний шкафчик, достал чай и предложил Клинтону печенье. Ему бы хотелось предложить нечто более существенное, но у него осталась только жестянка с печеньем. Клинт наверняка забыл поесть. Сегодня днём он не позвал Альберта на обед, читал лекции, а в промежутках, со слов Черити, дремал в кабинете. Простительная слабость. При нагрузке, которую Клинт на себя взвалил, он вполне заслуживал скидки.       Помимо основной работы, он проводил занятия для школьников в музее, консультировал абитуриентов, поступающих в Дартмут (его альма-матер), вёл научно-популярный блог, активно публиковался и был постоянным участником конференций. Вдобавок к этому Клинт представлялся примерным отцом шестерых детей, и его жена Линдси ждала седьмого. Многие всё ещё считали, что он шутит. Альберт долгое время считал так же, пока его не пригласили на ужин, в ветхий двухэтажный домик на Филдстоун-роуд. Семейство выглядело счастливым, жизнерадостным и сплочённым, но было почти невозможно не проникнуться сочувствием ни к этой вконец измученной женщине, ни к Клинту, который и в лучшие дни походил на хорошо отмытую крысу в коричневой тройке.       Альберт заварил чай и пригласил коллегу за стол, поставил перед ним печенье. — Спасибо, — сказал Клинт, выудив одно длинными костлявыми пальцами, и зевнул, по привычке прикусив нижнюю губу. — Выглядит аппетитно. — На здоровье, — кивнул Ал. — Итак… Почему ты ещё здесь? Неужели Леннон? — Леннон, — подтвердил Клинт. — Интересовался успехами подопечных. А потом Пратт пытался привлечь меня к собранию. — Собранию? Какому собранию? — У Леннона. — Что? Сейчас? — Ал снова достал часы. — Без десяти десять? — Да. Леннон, Буллард и Пратт, — сказал Клинт, пережёвывая печенье, на минутку впал в прострацию, затем хлопнул себя по лбу, щёлкнул пальцами и добавил: — И Блайт. Когда Буллард выставил меня, Леннон попросил позвать Блайт. — Буллард? — насторожился Альберт. — Выставил тебя? — Да. Буллард, — морщины на лбу Клинта сложились в гротескный узор, и он принялся растирать их указательными пальцами. — А Леннон сказал, что завтра ждёт меня у себя. А завтра у меня выходной… И Линдси надо к врачу… А я обещал присмотреть за детьми… Et cetera, et cetera, et cetera. — Не приходи. Останься дома. Выходной — значит выходной. Следуй правилам, — поддержал Ал и, взяв на тон ниже, придав лицу каменную неподвижность, спародировал полковника при помощи одной из его любимых присказок: — Правила — основа дисциплины и порядка. Без дисциплины человек всё ещё жил бы на деревьях и подтирался камнями. — Очень похоже, — засмеялся Клинт, безжизненно и горько. — Возьму больничный. — Да, так будет лучше, — согласился Ал, постучал ногтем по краю чашки и нарочито отстранённо спросил: — О чём они говорили? — Я услышал немного. Понял только, что Буллард доложил об исчезновении каких-то документов двухлетней давности. — И всё? — И всё.       У Альберта имелись ещё вопросы, но он замолк, услышав тихие, осторожные шаги. Они могли принадлежать Леннону. Однако, к не меньшему разочарованию, мгновение спустя они увидели Чак. Программиста, по неясным причинам постоянно отиравшегося в их части офиса. Сам Чак заявлял, будто кофе у них вкуснее. Ерунда. Кофе везде был одинаковый. У программистов, возможно, даже лучше. У них было два кафетерия с персоналом и шесть комнат отдыха со всеми удобствами. Но Чак всё равно предпочитал ходить к ним, хранить еду в их холодильниках и пачкать их микроволновку. — Привет, — поздоровался Чак, сложив пальцы в вулканский салют.       Альберт поздоровался в ответ, взмолившись вселенной, чтобы Клинтону не пришло в голову втягивать Чака в беседу. Вселенная была благосклонна. Он поздоровался и больше ничего не сказал. Чак, напевая под нос, достал салями и хлеб, сделал бутерброд, быстренько его проглотил, вытер руки о футболку и, навострив уши, уставился в коридор. — Что? — вздохнул Альберт, глядя в ту же сторону. — Что ты там увидел? — Ничего, — моргнул Чак, поспешно швырнул продукты в холодильник и крадучись вышел. Постоял, прислушиваясь к чему-то вдалеке, покрутился на развилке и плавно срулил в левый рукав. — Все сошли с ума? — риторически спросил Альберт.       Клинтон пожал плечами.       По коридору гулом пронеслись голоса. Захлопали двери. Раздалась отчётливая поступь двух человек. Лёгкая и энергичная и тяжелая и размашистая. Справа выплыл сиреневый свитер Черити Блайт. За ней бледной бежевой тенью следовал Юджин Буллард. Клинтон и Альберт приветствовали её печальными улыбками. Она налила кофе в личную кружку — остатка хватило едва ли на половину. Буллард мялся позади, ошарашенный, чесал жёсткую рыжую щетину. — Черити, слушай… — сорвалось с его губ. — Время ещё детское. Может, сходим куда-нибудь, пропустим по стаканчику? — Прости, не могу. Обещала сестре вернуться до полуночи, — отказалась Черити, присаживаясь на стул между Клинтоном и Алом. — К тому же Клинтон согласился меня подвезти.       Клинт медленно кивнул, пытаясь вспомнить, когда он на это согласился, но без колебаний присоединился к легенде. — Да, верно.       Буллард спрятал руки в карманы, зазвенел ключами. Клинтон откашлялся и застегнул пиджак, кивнул Черити, улыбнулся Алу. — Пока, Ал. — До понедельника. — До завтра, Ал. — Пока. — Спокойной ночи, Юджин.       И они остались одни. Альберт подчёркнуто отвернулся, играясь с часами, вслушиваясь в ледяную тишину. Буллард встал за его спиной, прямо над ним, щёлкая языком, подыскивая удобное оправдание своему поступку. — Ты, наверное, уже в курсе… — Что ты настучал на Черити? Да, в курсе. — Документы должны быть в порядке, — сказал Буллард. — Когда это удобно, — заметил Альберт. — Для тебя.       Буллард отвёл глаза. Пустой жест. Ему не было стыдно. Он сознательно подставил Пратта с расчётом на повышение и высокий марионеточный статус. Предел мечтаний старательного конъюнктурщика, которым Буллард, откровенно говоря, являлся и раньше, однако они и подумать не могли, что однажды ему достанет глупости взаправду пойти по головам. — В этот раз недостаточно присвоить результат чужого труда, — сказал Альберт с упрёком. — Придётся взять и ответственность. В двойном объёме. Подумай об этом, Юджин. — Подумаю, — ответил Буллард, холодно и бесстрастно. — Эмери… Пратт хотел тебя видеть. — Хорошо. Зайду к нему утром. — Сейчас.       Альберт посмотрел на него, пристально и долго, и сдался. Но он отнюдь не спешил. Тянул время, неспешно допивая чай, нервируя Булларда, методично прибрался на кухне и только потом направился к Пратту.       Его кабинет находился между залом совещаний и кладовкой Леннона. Подобно Альберту, ночевал на работе. Из-за его двери отчётливо доносился шорох обувной щётки. Из-за двери Пратта — мёртвая тишина. Альберт постучал. — Доктор Пратт?       Подождал. И постучал снова. — Эмери? Вы здесь?       Не заперто. Внутри — ни души. Лишь криво задёрнутые жалюзи, мигающие лампочки мониторов и смятая банка из-под тоника.       Он попытался.       Повернув влево, Альберт пошёл к себе. Его кабинет, тесный и душный прямоугольник без единого окна, внезапно перестал казаться таким угнетающим. Настольная лампа больше не выглядела такой уродливой и тусклой, а стол угловатым и неудобным. И даже диван, вероятно, сколоченный бухим мебельщиком-садистом, оброс рядом неоспоримых достоинств. Сняв пиджак и жилет, скинув туфли, Альберт с большим удовольствие вытянулся на нём, оболокотившись на рыхлую подушку и уставился на алюминиевый цилиндрический корпус робота-помощника, играющего в го со служебным компьютером. На экране расправила крылышки чёрная бабочка: робот выигрывал. Утром он должен будет проанализировать результаты этой партии и трёх предыдущих, вычленить паттерны поведения с учётом последней настройки. Эмери поручил ему это в понедельник, в комплекте с игрушкой. Смысл поручения пока оставался загадкой.       В дверь постучали. Альберт поднялся и пригласил войти, подтянув поближе сброшенные туфли. Внутрь вплыла голова Пратта и затем он весь, целиком, необыкновенно встревоженный и помятый. «Вот оно, — подумал Альберт. — Начало конца».       Пратт, будто в подтверждение, застыл, заворожённо наблюдая за игрой. Лицо отражало лихорадочную работу мысли. Взгляд начал стекленеть, и Альберту пришлось его окликнуть. Пратт вздрогнул, подкатил стул и сел, оставив ничтожное расстояние между ними. — Альберт, я помню, что обещал не втягивать тебя в политику, но вынужден просить об услуге. О помощи, — сказал он с присущей ему прямотой. — В подобных случаях я обращался к Черити. Однако обстоятельства складываются так, что она дискредитирована, и я должен защитить её, отстранив от будущих разбирательств. Она не причастна к тому, что я сделал, а потому постарайся, по возможности, не обращаться к ней за помощью. Особенно в присутствии наших уважаемых… друзей. Я признаю, что это моя вина. И именно так тебе следует отвечать, если тебя о чём-либо спросят. — Что вы сделали? — напрягся Альберт. — Не могу сказать. Тебе придётся выяснить это самостоятельно. А он, — Пратт повернулся в кресле и указал на робота, — поможет. — Он? — Да. Моя гордость.       Альберт посмотрел на робота, и оба — на чёрную бабочку, несомненно автоматически пересчитав белых заложников, выстроенных по краю виртуальной доски. — Во всей системе он — единственное создание со свободной волей. Как тебе такое? — печально улыбнулся Пратт. — Дуэйну эта идея отравила мозг.