Часть 11
18 мая 2026 г., 13:00
Комната была слишком тихой, даже для утреннего часа. Воздух тянулся тяжёлый, настоянный на запахе чая и ароматной еды. Кизаши говорил ровно, подбирая слова с медленной осторожностью, словно складывал на полке книги — не для смысла, а для порядка. Фугаку отвечал ему чуть глуховато, почти лениво, не доказывая силу своих решений. Сакура сидела за отцом, стараясь не дышать громко и через раз, уже усвоив ритуал, во время которого мужчины говорят, а ты просто становишься частью обстановки вроде ширмы или чайника на углях.
Саске, молчавший дольше всех, наконец обратился к отцу. В его взгляде не было просьбы — только редкий бесшумный расчёт, за которым всегда следовало действие.
— Я должен присутствовать на совете Императора, — произнёс он, и комната будто отозвалась коротким эхом.
Кизаши кивнул, не смея задерживать будущего жениха дочери, и вежливо поблагодарил за службу и дружеский визит. Фугаку, напротив, посмотрел на сына с усталой снисходительностью, скрывая гордость:
— Поступай как должен.
И только потом, как бы между прочим, добавил:
— Обсудим вопросы кланов без женщины.
Фраза легла в пространство легко, почти мягко, но для Сакуры прозвучала как звон колокола. Не приказ — скорее понуждение. Всё произошло быстро: Кизаши, коротко вскинув ладонь, велел подать лошадей; слуга скользнул за дверь. Сакура поклонилась и пошла за Саске — не чувствуя ног, не видя лиц, только слушая ровный звук его шагов впереди, медленный и тяжёлый.
Воздух у конюшен был густой, пропитанный запахом сена и навоза. Лошади переступали копытами — тоже чувствовали неловкость чужого прощания. Слуга суетился, шуршал сбруей, изредка кашлял, неуместно громко, но по-своему спасительно: его звуки скрывали то, о чём неприлично говорить вслух.
Сакура шла чуть позади, и каждый её шаг отдавался в висках, будто пол устилали не доски, а вода. Она несла в себе столько невысказанного, что любое слово казалось опасным: произнеси, и хрупкое равновесие её мира рассыплется. Хотелось просто протянуть руку, вернуть, сказать «возьмите», но рядом стояли люди и целая крепость взглядов, и от них невозможно было укрыться.
Саске остановился первым. Повёрнутый к ней профилем, освещённым солнцем, он выглядел спокойным, почти отрешённым. Он держался так, словно в нём не было ничего случайного, даже волосы, что колыхались ветром. Сакура поймала себя на том, что смотрит на его руки — как они ложатся на сбрую, как кожа касается металла, — и ей вдруг стало страшно от мысли, что эти руки могли бы забрать только печать, но оставить её саму.
Он повернулся медленно с неподвижной мимикой лица и просто посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни приказа, ни вопроса, только понимание её острого желания спросить о чём-либо.
— Если есть что сказать, то говори, — без давления произнёс Саске, похлопав коня по морде.
— Господин… — нерешительно продолжила Сакура, нервно перебирая пальцы.
Она резко опустила взгляд и шумно вздохнула, словно храбрость испарилась в одном слове. Саске же стоял рядом: протяни руку — и можно коснуться кончиками пальцев. Он шагнул ближе, всего на полшага, но этого было достаточно, чтобы воздух между ними стал плотнее.
— Ты чего-то боишься? — тихо спросил, чтобы услышала только она. Без насмешки, будто просто проверял её дыхание.
Слуга шумно возился со сбруей, делая вид, что занят, но все знали, что слух у таких людей всегда обострён. Саске чуть развернулся в плечах, как если бы заслонял её от внезапного порыва ветра, не давая конюху и шанса на шпионаж. Движение получилось почти незначительным — настолько естественным, что никто бы не придал ему смысла. И Сакура дёрнулась — едва заметно, но всё же слишком резко, словно желала разыграть сцену, а затем небрежно и с усилием предпочла потерять равновесие. Саске протянул руку и удивительно просто поддался на уловку: мягко коснулся её локтя под предлогом помощи. Вежливо и почти холодно, но ей от этого жеста стало теплее, чем от огня.
Сакура опустила взгляд. Пальцы в рукаве дрогнули.
— Я… храню то, что должно быть у вас.
Её голос растворялся в шорохах и шелестах, казался почти беззвучным, немного рябящим. Саске едва наклонился, будто хотел рассмотреть шпильку в её волосах, хотя глядел только на неё. И, конечно, уловил это движение.
— Здесь — не надо. — И его взгляд на мгновение опустился к складкам рукава, словно он видел сквозь ткань тот металл, что беспокоил её сердце.
Слова прозвучали просто, почти ровно, но под ними была мягкость — та, в которой Сакура давно нуждалась и готова была потонуть. Он выпрямился, бросив короткий взгляд на конюха, тот возился со сбруей, но слушал, конечно слушал. Все бы слушали.
— Сыграешь для меня ещё раз? — спросил он так же сухо, как и раньше, но задержался на миг дольше.
Сакура подняла взгляд — медленно, осторожно. Она не ожидала такой просьбы. Саске не мог слышать её игру в столице. Или всё же слышал? Когда? Этот вопрос на миг заметался в груди, но ответ искать она не решилась.
— Я постараюсь вас не разочаровать, — сказала Сакура, не скрывая лёгкой растерянности.
Слова вышли почти неуверенными, но честными — как будто она пообещала ему что-то большее, чем мелодию. Саске уловил её замешательство: угол его взгляда почти незаметно, но стал мягче. Он не стал объяснять — и в этом молчании было что-то тёплое. Ему доставляло удовольствие её незнание. Успокаивающее наслаждение.
Саске протянул руку к коню, взял поводья — уверенно, слегка рывком, вернулся к своей строгости и к обязанностям. Но перед тем, как поставить ногу в стремя, задержался на секунду, выдыхая. Этой короткой паузы хватило, чтобы Сакура почувствовала: он уезжает не потому, что хочет, а потому что должен.
— Тогда… в следующий раз, — произнёс он тихо, не глядя на неё. Но голос звучал так, будто то являлось обещанием, а не просьбой. И только потом поднялся в седло — легко, почти бесшумно, словно дорога во дворец была больше привычна, чем к дому.
Лошадь фыркнула, переступила копытом. Слуга поклонился и покорно отступил.
Саске повернул поводья, готовясь тронуться, но всё же повернулся через плечо. Это движение было высматривающим, но достаточным, чтобы его успели заметить. Оглянулся всего на миг — словно проверял, стоит ли она всё ещё там или растворилась в воздухе вместе с её робким «постараюсь». Сакура занервничала, не в силах ответить чем-либо, кроме мягкого кивка и лёгкого поклона. Он увидел её благодарность, а остальные же могли легко принять этот интерес за благосклонность.
Саске лёгким движением подтолкнул лошадь вперёд. Сначала медленно, не спеша, позволяя себе эту ненужную паузу, нарушающую все приличия, а потом — быстрее. Ровный ритм копыт удалялся, оставляя после себя только слабое облачко пыли и едва уловимый запах железа. Слуга снова начал суетиться, будто жизнь возвращалась к привычному порядку. Конюшня снова стала просто конюшней.
Но Сакура стояла, застывшая между его шагом и своим выдохом. Словно что-то внутри неё потянулось вслед за ним — несмело, порывом, который ещё не решился стать намерением. Она прижала руку к груди, неожиданно крепко, всеми силами удерживая тепло, которое Саске оставил в воздухе.
И только тогда позволила себе тихий, почти невесомый вздох.
Тот, который сдерживала всё это время.
***
Зал был полутёмным и прохладным из-за каменных стен и угнетающей тишины. Свет из высоких окон ложился длинными полосами, будто разделяя пространство на зоны: где можно говорить, и где лучше молчать. Император сидел неподвижно. Его спокойствие исходило не от усталости, а от силы — той, что не требует жестов, чтобы мир внимал каждому слову. Саске остановился и склонил голову спокойно, ровно. Не из страха и не из гордости, а как верный подданный, без излишней покорности, но без сомнения в уважении. Император не ответил сразу. Казалось, он желал слушать не Учиху, несущего целую вечность службу, а тот тонкий звук ветра, что шуршал за перегородками. — Ты пришёл быстрее, чем я ожидал, — сказал он наконец. Саске выпрямился, но лёгкие словно сжались от холодного воздуха. — Дорога была спокойной. А время… требовало поспешить. Император чуть наклонил голову. Тонкая тень под его подбородком сместилась — едва заметно, но в этом движении ощущалась власть. — Время, — повторил он тихо, будто пробовал слово на вес. — Иногда оно идёт слишком быстро. Иногда — слишком медленно. Но чаще всего ты безвластен над ним. Молчание. Такое, которым можно было наполнить целое озеро. — Садись. Саске повиновался. Тяжесть этого взгляда, сеющего холод, не могла спрятаться за этой покорностью, даже перед правителем. Ему были чужды настолько утомительные словесные игры, в которых всякий раз приходилось расшифровывать сокрытое между буквами послание. — Говорят, ночью было шумно, — произнёс Император ровно. — Кто-то искал простолюдинок. И кто-то другой нашёл их раньше. Саске не ответил. Но в его плечах что-то едва заметно напряглось. Он не получал конкретных распоряжений, а скорее действовал так, как считал нужным именно в момент обладания ценной информацией. Его не настолько беспокоила судьба женщин, сколько приятная возможность зажать врага его же ловушкой. — Ещё говорят, — продолжил Император, — что не всех нашли те, кто искал. Эта тишина была другой — плотной, оседающей. — Дороги темны, — сказал Саске. — В темноте всё теряется. И легко… сместить тропу. Император чуть улыбнулся, не с теплом, но с одобрением. Его пальцы были бледны и неподвижны, как у нефритовой статуи, и от этого каждое движение казалось неестественным и полным смысла. — Да. — Короткий кивок. — И некоторые потери находят новых господ. Тех, кто умеет делать правильные вещи. — Ваш слуга… — начал Саске. Император поднял руку. Движение короткое, резкое, как щелчок лезвия, заставило замолчать. — Хидэеси больше не служит Двору, как генерал, — произнёс он. Голос стал тверже. — Он взял то, что не принадлежало ни ему, ни миру. Сначала — мелочи, потом — мои подданные. Кто не знает границ становится проблемой. Саске слегка подал корпус вперёд, лицо исказилось в ухмылке понимания. Груз ответственности разом упал на плечи неподъёмным камнем, что, казалось, заломило кости. — Но он жив, — сказал он тихо, понимая, что функции по защите и обороне в этот момент возлагают на него, как на владельца печати. — Жив, — согласился Император. — В новом статусе как дайме. Я лишил его титула, но не земли. Это — милость или приманка? Кто понимает, тот видит разницу. Саске сдвинул плечи, но это движение было почти незаметным. Однако Император уловил его и постучал пальцами по подлокотнику трона. — Я посмотрю под правильным углом, — наконец сказал Саске. Император продолжил, медленно смещая пальцами свиток — не раскрывая его, просто касаясь, как предмета, потерявшего вес. — Я не стану тратить людей на того, кто уже падает. Такие, как он… — Взгляд стал жёстче, — чаще умирают не по закону, а по чьей-то воле. Той, что имеет право довести дело до конца. Император поднял взгляд на Саске и наблюдал за его спокойствием. Медленно подталкивая к решению взять всю ответственность на себя. — Если дорога приведёт тебя в ту сторону… — Голос едва был слышен, — я не спрошу, что ты сделал. Саске вдохнул, почти бесшумно. — Тогда я не прошу разрешения. Император едва заметно наклонил голову. Этот жест был одобрительным признанием, а также вызвал утвердительную улыбку за понятливость. — Человек, лишённый покровительства, почти мёртв, — произнёс он. — Осталось лишь решить, кто и когда это заметит. Саске опустил взгляд. — Мой брат знает об этом? — Разумеется, — ответил Император. — Мне пришлось преподать ему урок. Учихи не должны желать слишком многого. Иначе дочку Харуно придётся определить в императорский гарем. Воздух стал острее, и Саске это почувствовал. Он поднялся и поклонился ровно — на ту глубину, которая позволяет убедить в преданности и уважении людей, понимающих друг друга слишком хорошо. А затем вышел. Тихо. Ровно. Как и подобает тому, кто получил не приказ, а предупреждение между слов.***
Комната пахла табаком — терпким, густым, таким, что въедался в кожу. Хидэеси сидел, слегка отклонившись на спинку кресла, как полноправный дайме, который привык давить на других, не двигаясь. На низком столике догорала свеча, и свет от неё колебался — словно не от сквозняка, а дыхания. Слуга стоял на коленях. Плечи дрожали мелко, будто внутри у него билось не сердце, а перепуганная птица. Хидэеси, не торопясь, перевёл на него взгляд, словно хищник, который давно выбрал жертву, но ещё не решил — разорвать или наблюдать. — Ты сказал… отказались? — произнёс Хидэеси тихо. Голос звучал почти лениво, но от каждого слова слуга опускал голову всё ниже. — Д-да… господин… — Голос дрогнул. — Некоторые семьи… отказались сразу. Быстрее, чем гонец добрался… Хидэеси медленно поставил курительную трубку на стол. Не хлопнул, но звук дерева о дерево прошёлся по спине слуги так, как если бы это была плеть. — Быстрее, чем добрался гонец… — повторил Хидэеси. Пальцы на столе шевельнулись, будто что-то считали. — Значит, кто-то слишком много думает. И слишком мало боится. Резким, отточенным движением он протянул руку, ухватил слугу за ворот и поднял беднягу. Просто, легко, словно тот весил не больше тряпичной куклы. Глаза слуги закатились, и воздух вышел из лёгких хрипом. — Ты уверен, что донёс всё, что услышал? — тихо спросил Хидэеси, но в голосе была такая твёрдость, что становилось холодно. — Д-да… господин… — прошипел слуга, хватаясь за его руку. Хидэеси поднял его чуть выше, настолько, чтобы пальцы перешли в судорогу, а потом бросил. Слуга ударился о пол коленями с последующим глухим звуком. Его стон боли звонко раздался по комнате. Хидэеси вытер пальцы о тонкую ткань своего рукава, как будто дотронулся не до человека — до грязи. — Передай остальным: кто отказывается от моего слова, тот отказывается от моей милости. А милость я не раздаю. Слуга закивал, не вставая, задрожал как осиновый лист. Хидэеси чуть прищурился. Взгляд стал тяжелее, темнее. В уголках рта дрогнула едва заметная улыбка, но не про радость, а про мысль, слишком тёмную, чтобы озвучивать. — И скажи им ещё… — продолжил он. — Девочка, которую они пытались спрятать, всё равно будет моей. Её судьба была решена. Она не исчезнет только потому, что пару трусливых семей передумали. Знаешь почему? Слуга замер, боясь даже дышать. И чтобы не умереть за своё молчание, произнёс лесть, способную сохранить ему жизнь: — Потому что вы берёте то, что пожелаете, господин. Хидэеси откинулся назад, поднимая снова трубку. Затянулся медленно, будто наслаждался не табаком, а собственными словами. — Сакура Харуно, — произнёс он ровно, почти с лаской, но в этом было что-то липкое, хищное. — Она ещё узнает, что означает отказ от того, кому принадлежишь. Трубка тихо щёлкнула. — Можешь идти, — холодно добавил он. Слуга почти выскользнул из комнаты, едва не падая. Дверь закрылась. Хидэеси остался один, и улыбка стала шире. Недоброе безумие, казалось, захватило его: он явно представлял картину, в которой наконец бремя из-за его неблагородной крови будет смыто. Раздался натужный смех, надрывной, напряжённый. Слуга ушёл. Тупой звук его торопливых шагов растворился за дверью, и тишина вернулась — густая, как табачный дым. Хидэеси остался сидеть неподвижно. Только пальцы слегка касались холодного металла у трубки, перебирая её, словно там была спрятана мысль, которую он никак не мог поймать. Он не выглядел подавленным или загнанным, а раздражённым из-за задерживающихся, по его мнению, планов. Хидэёси медленно вдохнул дым, позволив себе роскошь в виде долгой затяжки, будто проверял, действительно ли мир рухнул или просто поменял декорации. — Испугались, — тихо усмехнулся он. — Все эти мелкие крысы, недавно жмущиеся к моим ногам, испугались, что я упаду. Он постучал трубкой о край подлокотника — лёгкий щелчок, как удар плети по воздуху. — А я ещё не пал. Хидэеси поднялся плавно, почти величественно, и прошёлся по комнате, проводя пальцами по полированному дереву ширмы. На лице не было тревоги — лишь холодный расчёт. — Император считает, что я буду ждать… — тихо сказал он, словно разговаривал не с пустой комнатой, а с кем-то невидимым. — Что я позволю выбросить себя, как ненужный свиток. Он остановился у двери. — Дураки. В его голосе не было ярости — только яркая, живая злость, похожая на металл, который вот-вот нагреют до красна. Он резко раздвинул сёдзи, безропотно разорвав руками бамбуковое заграждение, и низким повелевающим тоном подозвал ближайшего слугу. Тот рефлекторно побежал на голос, как послушный пёс, спотыкаясь о собственные ноги, и губы его уже побелели. — Подготовь лошадь без сопровождения. Слуга моргнул и послушно закивал, словно в бреду нашёптывая поручение. — Г-господин, вы предпочитаете карету? Хидэеси медленно расправил плечи, бездушно посмотрев на слугу. Его взгляд был таким, что мужчина сразу прижал лоб к земле. Без того неопрятный слуга ещё больше стал походить на нищего, случайно забредшего в соседний квартал за податью. — Я собираюсь ехать немедленно, — произнёс Хидэеси с нажимом. — Спутники — не твоя забота! Слуга, заикаясь, практически выкатился, поспешив уйти прочь. Хидэеси ещё раз посмотрел на стол, где осталась трубка, и губы его скривились в кривой улыбке. — Харуно… — произнёс он почти задумчиво. — Думает, что прячется за Учихами. Думает, что стали особенными… Он провёл пальцем по рукоятке меча: — Но я знаю лучше: кто принадлежал мне — тот принадлежит до конца. И внезапно развернулся. Хидэеси исчез в темноте коридора, не оглядываясь, не замедляя шага. Не как беглец, лишившийся силы, а хищник, который всего-навсего сменил тропу. Тишина за ним сомкнулась быстро, будто дом поспешил скрыть следы. И лишь лёгкий запах табака, впитавшийся в воздух, остался напоминанием о человеке, который не умел уходить тихо, даже когда пытался. Ночь забрала его силуэт — и мир, казалось, на мгновение выдохнул. Но далеко отсюда, в поместье с совершенно другим воздухом, другой тишиной, другой тяжестью стен Саске стоял у низкого стола, где лежала карта провинций. Свет лампы скользил по его плечам, делая тени чётче, чем хотелось. Он ждал — не тревожно, но сосредоточенно, знал, что новость уже идёт и близка, как послышались шаги в коридоре, и двери раздвинулись. Первым вошёл Наруто — слишком шумно, с резким движением, будто не успел оставить эмоции за порогом. За ним — Саноске: спокойный, но с напряжённым красноречивым взглядом, который демонстрировал провал миссии — потеряли след. Они оба не поклонились, только кивнули, хоть и знали, что сейчас расстояние между ними стала ощутимо больше. В должности Саске временно достиг вершины и стал эпицентром принятия взвешенных решений, прославляющих Императора, но его человеческое нутро не нуждалось в словоохотливых речах. — Он сбежал, — шумно выдохнул, как дым после долгой затяжки, Наруто, и Саске поднял взгляд. — Хидэеси покинул поместье и велел перекрасить стены. — Скрестил на груди руки Саноске. — Чуял, петля затягивается, — подхватил Наруто, активно разминая плечо. — Ясное одно, что далеко не ушел. — Пытается быть гордецом, — словно плюнул Саноске. — Трусливая тварь. — Трус бежит и прячется. — Саске упёрся ладонями на стол. — Он же по-прежнему готов сражаться. Наруто перевёл взгляд на карту, рассматривая места, обведённые тушью. Его гнев немного стих, оставив в голосе только недовольство: — У него нет союзников. Его предали быстрее, чем кровь брызнула из глотки. Саске одобрительно похлопал друга по спине, напряжённой после длительных поездок верхом. Огонь от свечей заколыхался, опасливо стремясь потухнуть. Саноске сделал два уверенных шага вперёд, перебирая костяшками, чтобы ознакомиться с планом. — Хидэеси станет опасным, когда поймёт, что перестал быть охотником, — пояснил Учиха, указав на владения Харуно. — Но думаю, что он не посмеет появиться там. Наруто посмотрел на Саске чуть внимательнее и пальцами указал куда-то на границу у порта. — Пойду помогу ему выкопать свою могилу, — злорадно усмехнулся Саноске и сжал кулак так, что проступили вены. — Надо вернуть должок. — Вы не головорезы и не палачи, и я не убийца, который гоняется за падшим дайме по дорогам, — напомнил Саске. — Я останусь здесь, если он попытается вернуться к своим старым привычкам. Саноске выдохнул — коротко, будто принял решение, которое давно ждал, и кровь в его жилах вскипела. Смерть соратников и близких ещё слишком свежа в сердце, рана и ярость воют волком. Жертва Дзюро на складе ради неизвестных пленниц и смерть его жены под пытками и перерезанным горлом гнали кровь подобно реке в ливень. Саске перевёл взгляд на карту, на линию, где деревни смыкались с первыми холмами. — Приведите его на окраину к рисовым полям. Крестьяне лучше всех обходятся со слухами. Наруто беззвучно хмыкнул и оторвался от карты. Его голова кротко склонилась в согласии, будто прочитав в этом решении почти полную вседозволенность. Он понимал, что Саноске должен выместить злость на человеке, который отобрал у него близких, но Хидэёси должен остаться живым. — Ты сам закончишь ваше противостояние? — Да, — ответил Саске. — Если это сделаете вы, то вас казнят. Он хоть и грязная шавка, но всё ещё дайме. — Пошли, Сано, дадим ему шанс насладиться последними закатами, — усмехнулся Наруто и провёл рукой по волосам. — Подготовься к свадьбе, а то она у тебя затянулась. Саске поднял взгляд, спокойный и тяжёлый, но всё же усмешка отразилась на его сосредоточенном лице. Наруто знал его достаточно, чтобы позволить себе такие дерзкие советы. — Сакура — не та женщина, которую нужно учить смотреть на смерть. И не та, кому стоит видеть мои руки в крови. Наруто лишь прыснул, звонко и насмешливо, предчувствуя после этого длительного задания достойный и полноценный отдых. — Понима-а-аю… — расслабленно протянул он, остановившись около входа. — Интересные у вас разговоры, — с грубостью добавил Саноске, но тут же цокнул и громко прочистил горло. Саске без эмоций посмотрел на него, в каждом слоге прослеживая недовольство, но гордо распрямил плечи, будто желая рассмотреть союзника полностью. При тусклом свете он казался более смуглым и устрашающим, неопрятность и потёртость одежды и ожесточённое лицо заставляли задуматься о его скверном взрывном характере. — Эффективные, — всё же ответил Саске. — За последствия будешь отвечать только ты, — наконец добавил он, одним лишь тоном обозначив черту и разницу между ними. — Тц, — без слов бросил Саноске, услышав для себя предупреждение.***
Сумерки легли на сад мягко, как тёплая ткань. Лето уже отходило: воздух стал прозрачнее, вечернее небо — глубже. Сакура сидела у беседки и смотрела, как последние цветы закрывают лепестки, точно засыпая, и пыталась удержать в груди ту тихую радость, что осталась после разговора с Саске. Чай в её чашке давно остыл, но она всё ещё держала его ладонями, чтобы занять руки, а не согреться. Ей было уютно и немного улыбчиво, но от этого почему-то тревожно. Все мысли были о Саске: о его голосе, взгляде на неё — мимолётном, но очень внимательном; о мягкости, проявившейся лишь на полвздоха. Сакура даже позволила бы себе улыбнуться, если бы не боялась быть замеченной, но в итоге не услышала даже шагов. — Ты слишком задумчивая сегодня. Сакура вздрогнула. Широ появился бесшумно, словно ветер, решивший стать человеком. — Старший брат… — Сакура чуть поклонилась, но он остановил её лёгким движением пальцев. — Сиди. Я не хочу, чтобы ты делала вид, будто обязана мне. Широ стоял в тени беседки, словно был там всё это время. Кимоно сливалась с тенью без шелеста и шуршания. Он вошёл без разрешения, но шагнул медленно, с осторожной грацией, которая всегда сбивала с мыслей. — Вечер хороший, — тихо ответила Сакура. — Хотела побыть в одиночестве. Широ подошёл ближе и не спеша, с той мягкой уверенностью, от которой у неё всегда внутри всё сжималось, а после сел рядом, ближе, чем должен, но так, что придраться было бы сложно. Тепло его плеча касалось её пространства — не кожи, но воздуха, ближе, чем требовали приличия у родственников. — Сегодня был тяжёлый день, — издалека начал он. — Слишком много разговоров и шума. И вмиг замолчал, словно желал услышать её дыхание. — И одно из них… — Широ посмотрел на неё внимательнее, — коснулось тебя. Сакура кивнула машинально и опустила глаза на чашку, почувствовала, как холод спустился по спине. Голос брата был испытывающим, требующим ответа, но при этом подозрительно мягким. — У тебя странное выражение лица, словно хочешь улыбнуться, но дрожь мешает. — Просто устала. Ветер по-осеннему дует, — оправдывалась она, нервно сжимая чашу пальцами. — Нет, — Широ покачал головой. — Ты не от усталости и холода трясёшься, — с усмешкой цедил он, когда коснулся её запястий. Тепло от его пальцев разлилось по коже мгновенно. Сакура замерла — это было слишком близко. Она особенно резко вздрогнула, когда влажное дыхание коснулось её щеки. — Широ-кун… — Ты всегда всё принимаешь так спокойно, даже если тебе страшно. Думаешь, этот брак лучше, чем с Хидэёси? Сакура не ответила. Воспоминание болезненно кольнуло под рёбрами. Широ смотрел на неё не как брат — как человек, который хочет стать её страхом. Поймать и удержать. Он взял её запястье — не сильно, но так, что она не могла не почувствовать давление от его пальцев. Свободной рукой забрал стакан и отставил в сторону. — Господин Учиха был добр ко мне, — очень тихо произнесла Сакура, задержав дыхание, и не смело подняла глаза. Широ усмехнулся — медленно, опасно. — Добр? Ты правда в это веришь? — Я не знаю. Это решение Кизаши-сама и Фугаку-сама. Сакура подалась в сторону, разрывая близость, и постаралась восстановить приличную дистанцию. Ткань рукава приятно скользнула по коже, прикрыв подрагивающие пальцы. — Сакура… мужчины вроде него не бывают «добрыми». Они бывают спокойными. Сдержанными и… терпеливыми. До поры… — нравоучительно внушал Широ, в моменте схватив сестру за предплечье. В саду прошелестел ветер, будто прислушивался. Сакура встрепенулась и резко повернулась к брату, с непониманием всматриваясь в объятые злостью черты лица. Где-то в душе она понимала причину такой реакции, но отказывалась принимать, до последнего стараясь отвечать с холодом и отстранённостью. — Если он пожелает — возьмёт тебя, когда захочет и как захочет, — нагнетал Широ, и казалось находил в этом утешение. — Дорогой брат… — голос её дрогнул. — Не говори так… — отрицательно качала головой Сакура, отказываясь смотреть в глаза. — Мне лучше тебя известно, какими бывают мужчины… Она прошептала это тихо и болезненно мягко, словно за одну эту искренность могла получить плетей и новые оскорбления. В моменте её шея напряглась, будто уверенность напитала силой тело, подбородок чуть встрепенулся вверх, но привитая годами покорность с лёгкостью победила этот внезапный бунт. А брат продолжал: — Когда наступит ночь… Он возьмёт то, что считает своим. Это — не его жестокость. Это — его право, — ожесточённо договорил, но Сакура итак это всё знала и лишь мотала из стороны в сторону головой. На мгновение они затихли. Молчали, как при первой встрече. Внезапно Широ снова потянулся к ней, коснулся локтя под покровом кимоно, с теплом и лаской. Задержал пальцы, наслаждаясь мягкой кожей и с усталостью вздохнул — отбросив свой напор. Сакура от этой перемены не знала, как вести себя: напрячься или расслабиться. — Так… положено. Это будет выбор господина Саске, — ответила она. — Господина… — повторил Широ, словно пробуя слово на вкус. — Тебе так удобно обращаться к своему жениху? Она недолго помолчала, задумчиво перебирая слова в голове: «В любом случае я подчинюсь». — Ты слишком покорная, — недовольно прошипел он. — Замираешь от громкого голоса или когда на тебя смотрят слишком внимательно. Всегда была такой сдержанной и мягкой. Она побледнела от этой правды, в которой он знал каждую трещину. Широ провёл пальцами по её щеке — нежно, почти ласково, как делают те, кому нельзя прикасаться, но кто уже переступил границу внутри себя. — Брат… пожалуйста… — взмолилась Сакура. — Боишься? — спросил он тихо. Голос оказался тёплым, нежным, но в ответе не было нужды. Широ вдруг провёл пальцами по её щеке — мягко, почти любовно. Ладонь спустилась к её подбородку, чуть приподняла лицо. Пальцы стали жестче. — Вот так… — прошептал он. — Ты дрожишь, когда мужчина поднимает на тебя руку. А Учиха будет не просто касаться, и когда он захочет тебя — под настроение, — ты не сможешь сказать ему «нет». Никогда. Сакура попыталась отстраниться, но он не позволил — удержал легко, но так, что не вырваться. — Старший брат… пожалуйста… Широ улыбнулся — медленно и опасно. — Вот. Вот этот голос… — Его пальцы скользнули от её подбородка к шее. Коснулись кожи там, где бьётся пульс, — именно этот голос ты и подашь ему в ту ночь. Когда Саске решит, что пора. Сакура резко отодвинулась, но Широ схватил её за талию — и притянул к себе одним движением. Её дыхание сбилось — слишком близко и слишком горячо он прижал её к груди. Опять не как брат, словно хотел запомнить её форму, дрожь, хрупкость. — Я знаю тебя лучше, — прошептал Широ ей в волосы. — Ты не создана для него. Его пальцы медленно поднялись по её спине — согревая, успокаивая. Забываясь в её тепле. — А он сломает тебя, Сакура. Так… как даже отец не смог. Его голос звучал заботливо — как у брата, который переживает за сестру, но дыхание на её шее было непозволительно тёплым и близким. Сакура замерла — он держал её слишком крепко, а его рука легла ей на затылок, осторожно, почти нежно, будто он мужчина, который забирает свою женщину, а не брат, опечаленный свадьбой сестры. Она чуть выдохнула — и этот тонкий звук предал её. Широ медленно провёл пальцами по её волосам, ласково, длинно, не скрывая своей одержимости. — Мне нужна ты. Моя маленькая сестра, — прошептал он. — Та, за которой я следил. Та, которую я защищал. Та, которую никто никогда не имел права трогать. Его голос стал тихим и тёплым — но тепло это было губительным. — Нет, прошу тебя… — с накатывающими слезами хрипела Сакура, чувствуя на своих ключицах его губы. — В отличие от всех вас Саске-сама был всегда осторожен со мной! — она повысила голос, старательно пытаясь оттолкнуться. — Осторожен? — Широ поддался, но наклонил голову ближе, почти касаясь её лба. — Это называется терпение. Не осторожность и уж точно не доброта. Она вздрогнула всем телом. Широ поймал эту дрожь, как птицу в ладонь. И всё же, переполнившись испугом, Сакура схватила остывший чай, выплеснув его на одежду брата. — В тебе сейчас нет ни терпения, ни осторожности, ни любви ко мне! — отвечала она, с ужасом отползая к краю беседки. — Ты — та самая девочка, которая плакала, когда отец заставлял стоять на коленях. Та, что через силу просит прощение без вины. Изображающая счастье и принимающая боль ради внимания, но остающаяся ненужной. Сакура слушала и с каждой фразой всё более отчётливо понимала: «Он утешает не её, а себя». Казалось, Широ даже не заметил этого отрезвляющего жеста — продолжал смотреть изучающе и назойливо, говорить — жестоко и унижающе. Как вдруг просто встал на ноги, сдвинувшись ближе к выходу. — Каору, конечно, верна тебе, — внезапно начал он, — но не доверяй ей всецело. Его дыхание веяло тяжестью, пальцы ранее приторно сжимающие, устало поглаживали напряженный лоб. Сакура не отвечала, не моргая всматривалась в него, испуганно вжимаясь в деревянные балки, и с недоверием слушала предостережение. Широ больше не проронил ни слова. Стоял, слегка прикрыв глаза, словно избегал прямого взгляда. А когда он наконец ушёл, сад не поменялся, но воздух вокруг перестал искрить. Сакура осталась сидеть в беседке с чувством, что её сердце потянули в разные стороны — и каждую частицу отравили едким ядом.
