Крестный путь

      Луна, бледная, как ножевой шрам, пряталась за рваными облаками. Её свет пробивался полосами через щели склада и ложился на пол, словно небрежный мазок по грязному холсту. Воздух был густ и тяжёл; в нём смешались запахи риса, пота и чего-то сладковато-гнилого — запах отчаяния.       Три тени скользнули вдоль частокола. Тишина была абсолютной, нарушал её только шорох ветра в покосившихся досках. Саске прижался к шершавой стене; его пальцы ощущали каждую трещинку дерева, а сердце сбилось с ритма, но в этом напряжённом молчании даже собственное дыхание казалось громким. В пяти шагах — трое караульных: толстяк, как заплесневелая булка; жилистый — с жёлтыми зубами, и молодой — с беспокойными глазами.       — Эту партию на днях готовят в порт. Говорят, купец из Хакаты платит вдвойне за рыжих.       Где-то в темноте Наруто замер; его пальцы сжали кунаи так, что суставы побелели, а по лицу пробежала гримаса ярости. Саске метнул камушек в дальний угол. Щелчок и постовые зашевелились.       — Опять эти грязные крысы… — толстяк зевнул, обнажив гнилые зубы, и сделал шаг в сторону.       Секунда замешательства в лишних звуках, и Наруто двинулся, как голодный хищник: его тело словно сливалось с мраком, и лезвие блеснуло — теплая струя брызнула на доски. Первый страж рухнул, захлёбываясь собственной кровью, пальцы скребли пол, будто пытаясь удержать жизнь. Второй не успел крикнуть: Саске ринулся следом — клинок вошёл под рёбра, и страж захрипел. Лицо затряслось и исказилось ужасом и болью, тугое мычание и лезвие уже раскроило тело на две части. Третий услышал шорох, но Саноске уже был рядом — короткий хруст шеи, и тело упало глухо, как мешок с рисом.       Учиха подхватил падающий меч, не дав ему звякнуть о пол, и его глаза, холодные, как зимнее небо, скользнули по темноте, сосредоточенно отыскивая возможные угрозы.       — Если встретим того надзирателя… — в голосе Наруто дрожала ярость. Грудь вздымалась от злости, как от долгого бега, и он едва держался, чтобы не повысить тон. Саске со свистом стряхнул с катаны остатки внутренностей и вытер клинок о край кимоно. Кровь медленно стекала по доскам, превращаясь в кровавый ручей, и он произнёс коротко:       — Мы здесь за пленницами, а не ради расправы.       Наруто мотнул головой, словно это могло ему обуздать собственное бессилие, а затем глухо бросил:       — Они заслужили…       Казалось, что он имел в виду тех, кто нуждался в помощи, но всё это недовольство исходило к тем, кто без совести и чести похищал, насиловал и торговал женщинами и девушками всех возрастов.       — Хватит, — голос Саноске прозвучал едва слышно.       Темнота следующего помещения могла быть куда более мрачной, если бы не тусклый свет почти догоревшей свечи. Воздух здесь стоял — не тёк, не шевелился, а застыл, пропитанный запахами мочи, крови и слёз. Саске вошёл первым и его глаза, привыкшие до этого ко тьме, сразу различили железные клетки вдоль стены, напоминавшие скворечники для мёртвых душ, а внутри — люди.       Девочки сидели, прижавшись к холодным прутьям. Одна — лет двенадцати, в рваном кимоно, вся в синяках, её руки дрожали, как тонкие веточки; другая нервно царапала пол, разрывая себе пальцы; третья прижимала к груди тряпичную куклу — единственное утешение.       — Вы… новые хозяева? — голос ребёнка был пуст, как взгляд усопшего старика.       Саске присел на корточки, стараясь казаться меньше, и его тень легла на ржавые прутья.       — Мы уведём вас отсюда.       — Правда? — Глаза девочки отражали свет фонаря, как мутные стекляшки. Ни радости, ни слёз — только короткий кивок, полный смирения.       Она не поверила.       И это было хуже всего.       Бесшумно в комнату вошёл мужчина. Такэши — высокий, с выгоревшими волосами и татуировкой на шее, сжимал в пальцах маленькую железную пилу; Саноске стоял на страже, косо поглядывая на пленниц и своего командира.       — Пришёл наконец, — нетерпеливо шептал Наруто. — Где напарник?       — Дзюро следит за патрулём, — быстро осмотревшись, произнёс прибывший.       — Такэши, я не заставлял тебя, — ответил Саске, уступив место у ржавого замка.       — Не пойми неправильно, — холодно отреагировал он и присел напротив ребёнка. — Это ради моей жены и сестры.       Металл скрипел, будто плакал; пленницы сильнее вжались в прутья, скучивавшись, словно промокшие на улице животные. Присутствующие бездвижно смотрели за тем, как вскрываются замки у решёток. Всё шло согласно замыслу, пока Саноске не услышал сигнал, похожий на свист птицы, от Дзюро, пропавшего из поля зрения ещё до боя, и не увидел его. Того самого надзирателя — мордастого самурая с кривым носом, вышедшего из темноты, как больная собака из подворотни. Его рука лежала на ножнах катаны, пальцы иногда подёргивались, выдавая жажду убивать.       — Незваные гости… — он оскалил жёлтые зубы. — Хидэёси заплатит мне золотом за ваши головы.       Такэши в моменте замер, прекратив ломать замки, даже чуть попятился назад, свернув рукой тлеющую свечу, а затем с силой ударил сталью о сталь. Мелкие искры тут же потухли в воздухе, как угасающие фейерверки. Яркие, красивые, которые он создавал когда-то и радовал семью, но теперь огонь для него — только усилитель мести. другой — Дзюро — широкоплечий, с обожжёнными руками, будто он когда-то вырвался из пожара, перебирал медный крест, потемневший от времени.       — Саске… — голос Наруто почти умолял получить приказ на начало боя. Его кунай блеснул в руке, но надзиратель уже готов был отразить атаку.       Меч Саске прошёлся по дуге, и надзиратель отпрыгнул, с грохотом ударив ножнами по стальным прутьям. Недолгое эхо сражения разыгралось в улитом кровью помещении. Наруто больше не медлил, и взгляд ожесточился до безумия.       — Хидэёси вас найдёт… — грозился надзиратель, опасно замахивался, прекрасно осознавая свой конец.       Короткий удар, и тёплая струя брызнула на гнилые доски. Наруто легко провернул сталь, желая сделать смертельный выпад, но внезапно низкорослый мужчина с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, оказался позади пошатнувшегося надзирателя.       — Дзюро… — Саске рукой приказал отступить, позволив нести возмездие самостоятельно.       Он перестал говорить после того, как клинок приспешников Хидэёси разрезал его жене живот, внутри которого перестал шевелиться его ребёнок. Дзюро, широкоплечий, с обожжёнными руками, будто он когда-то вырвался из пожара, перебирал острый клинок с потемневшей рукояткой. Его остриё легко вошло в поясницу и так же легко вышло, и изуродованное от атак тело упало на колени, придерживаясь на катане, как на костыле.       — Ты… — кровь пузырилась на губах надзирателя, сумевшего повернуть голову. — Ты же тот немой…       — Аве Мария, — впервые за долгое время прохрипел Дзюро и перерезал горло.       Кровь надзирателя ещё текла по щелям между досками, когда рыжий Такэши рванул к последней клетке. Дзюро громко вздохнул, без удовлетворения смотря на труп человека, смеявшегося на распятии его супруги. От быстрого убийства ему не стало легче, но устраивать пытки он попросту не мог.       — Тоннель за складами, — бросил Такэши, выдирая замок. — Там тропа к реке. Не широкая, но пройдём.       — Вставайте! — прошипел Наруто, хватая самую слабую за руку. — Или хотите остаться?       За складами, заваленными гнилыми мешками, виднелся узкий проход — не тоннель, а просто расщелина между камнями, прикрытая бурьяном.       — Здесь, — Такэши раздвинул колючки голыми руками, не обращая внимания на царапины.       Одна за одной девушки пробирались наружу, и их босые ноги шаркали по земле, но никто не оглядывался на проклятое место. Только ребёнок, спросивший Саске про спасение, стоял на пороге, глядя в темноту склада. Вскоре послышались шорохи, предвещающие беду: голоса небольшой группы людей и треск стали усиливались с каждым мгновением.       — Там… ещё люди, — прошептала девочка, несмело указав пальцем в сторону.       Саске не стал спорить, и просто взял её на руки, как берут спящего ребёнка.       — Не сейчас, — тихо ответил он, шагнув за всеми.       Сзади раздались крики подоспевших караульных, видимо, всё-таки услышавших подозрительный шум битвы с надзирателем.       — Сбежали!       Напряжение нарастало, но внезапно Дзюро остановился у выхода, преграждая путь вновь прибывшим стражам, похожим на наёмников. Его рука медленно потянулась к груди — туда, где под рваным кимоно лежало единственное, что у него осталось от семьи — медный крест. Простенький, потемневший от времени, со стёртыми гранями, когда-то висевший на шее его жены, пока солдаты Хидэёси не вырвали его, вместе с куском кожи. Дзюро поднял крест к губам, не целуя — просто прижал к ним, как делала она перед сном.       — Аве Мария… — шёпот его был хриплым, будто голос, забытый годами. — Идите, — хрипло приказал он и исчез в темноте, как пламя от погасшего факела.       Первый караульный выскочил из темноты, меч свистнул, но Дзюро уже отпрыгнул. Крест в одной руке, короткий клинок — в другой.       — Они смеялись, когда распяли её, — рычал он. — Теперь я посмеюсь.       Саске молча посмотрел на него, сильнее прижав ребёнка к себе в складках окровавленного хаори, будто прятал. А затем с тяжёлым вздохом последовал за остальными, прочитав в голосе товарища желание умереть в бою и освободиться от бесконечной злобы.       — Сано, завали вход, у нас мало времени…       — Чёрт! — со злостью зарычал он, с грохотом пнув какой-то мешок на земле.       Удар кулака чуть было не проломил гнилую древесину, но отрезвил разум. Ему пришлось подчиниться и оставить Дзюро по ту сторону, неохотно приняв его желание смерти. Гнев не утихал, а разгорался новой силой, пока Сасноске стоял и медлил у основания несущей балки. Его пальцы впились в прогнившее дерево, как когти кошки, не решающие завалить единственный выход. Он слышал, как Дзюро шагнул в темноту навстречу новым наёмникам, как хрипло произнёс свои первые за год слова. Голос товарища резанул хуже клинка, от это Саноске стиснул зубы — злость кипела в жилах, и будь это приказ, то с лёгкостью бы нарушил его, ринувшись в смертельную драку. Но желание товарища и выбор, сделанный вслух, заставили только взреветь от боли. Один рывок, и балка заскрипела, застонала — и рухнула, завалив вход грудами щебня и искорёженных досок. Никто больше не пройдёт: ни Дзюру — наружу, ни караульные и наёмники — внутрь.       Лунный след на воде блек; река текла спокойно, будто не знала о ночном кошмаре. Недавние пленницы падали на берег, обессиленные — кто-то сжимал ноги от боли, кто-то просто дышал, забыв о существовании свежего воздуха.       — Очень больно, — жалобно проскулила одна, но тут же замолкла. Её голова вжалась в плечи, будто ожидая удара, а тело трясло, как в лихорадке. За ней рухнули остальные — не от слабости, а от боли, прорвавшейся сквозь оцепенение.       Наруто тут же присел рядом, протягивая флягу с водой.       — Пейте. Потом обработаем, — его голос был мягким и понимающим.       Такэши подошёл к самой слабой, маленькой и слишком худощавой, а потом и вовсе присвистнул при виде ран:       — Давай-ка посмотрим.       Он не ждал разрешения, и резким движением поднял подол её кимоно до самых бёдер. Девушка вздрогнула, инстинктивно попыталась отползти — но не смогла.       — Не дёргайся, — бросил Такэши, схватив её за лодыжку. — Грязь въелась. Если не очистить — сгниёшь за неделю.       Она затряслась, глаза расширились — не от боли, а от ужаса. Дыхание участилось, губы задрожали — она не могла говорить, не могла даже кричать. Только продолжала смотреть на него, как загнанный зверь.       — Эй! Ты чего! — резко вскочил Наруто, но был остановлен Саске.              — Он прав. Доберёмся до поместья и позовём врача, — отдал приказ он.       Девочка на его руках прижалась сильнее, её тонкие пальцы вцепились одежду, но глаза уже не были пустыми — в них появилась капля доверия.       — Здесь, — тихо сказал Наруто, указывая на привязанных к старому дереву лошадей. Его голос был напряжённым, но таким безобидным, каким бывает только у тех, кто действительно понимает чужую боль.       — Давай-ка, иди сюда, — усмехнулся Такэши и на удивление бережно усадил девушку на лошадь. — Сидеть сил хватит.       В этот момент из темноты вырвался Саноске: его движения были резкими, словно борьба внутри не прекратилась, а вот-вот должна была настигнуть вновь. Без лишних слов он схватил ближайшую девочку, и буквально швырнул её в седло перед собой.       — Сиди и не дёргайся, — буркнул он, даже не глядя товарищам в лицо. Девочки съёжились, но не посмели возразить — в его грубости была странная надёжность, как в стене, за которую можно спрятаться от бури.       — Ты хоть не уронишь их, боец? — Такэши скривился, проверяя подпруги, а затем замолчал, осознав, что Дзюро, обычно следовавший позади, так и не появился.       Саноске лишь хмыкнул в ответ, уже поворачивая лошадь, и даже подобия улыбок резко исчезли со всех лиц.       Саске вскочил в седло последним, держа ребёнка у груди:       — Мы едем домой, — сказал он коротко, и все двинулись в молчании. Ночь оставалась за их спинами, с её кровью и запахом железа.

***

      Первые лучи солнца, бледные, как выцветший шёлк, ещё цеплялись за острые зубцы крыш, когда чугунные ворота с гербом Харуно скрипнули на своих петлях. Звук был глухим, влажным — будто само железо нехотя пропускало непрошеных гостей. Двое вороных коней вступили во двор, буйно перебирая копытами, выбивая комья ухоженной земли. Их звонкое нервное ржание разорвало утреннюю тишину, заставив спрятаться птиц в листве клёнов.       Фугаку Учиха въехал первым. Его конь — цвета ночной грозы, с шрамами от уздечки на морде — брызнул слюной на безупречный гравий, оставив тёмные пятна на идеальной белизне камней. Сам глава клана не спешил слезать. Он сидел в седле прямо, как меч в ножнах, позволяя холодному августовскому ветру трепать полы своего чёрного хаори. Ткань шелестела тихо, как змеиная кожа перед броском.       — Господин…       Старший слуга упал ниц, его лоб с глухим стуком коснулся земли быстрее, чем успели замолкнуть последнее эхо копыт. За ним замерли остальные, затаив дыхание так, что даже звук падающей иглы разнёсся бы по всему двору.       Фугаку наконец двинулся. Он слез с коня медленно, словно давал понять: его визит — событие, перевешивающее все иные. Первый сапог, из мягчайшей буйволовой кожи, вычищенный до глубокого чёрного сияния, хрустнул по гравию. Второй — ударил уже твёрже, оставив чёткий, как печать, след.       — Где Кизаши-доно? — голос был тихим, но каждый слог падал, как камень в воду.       — З-завтракает в восточном крыле, — слуга не поднял глаз, заметив лишь острый носок сапога Фугаку, давившего землю с неумолимой тяжестью.       Поводья шлёпнулись в грязь перед ним.             — Не упусти.       Слуга бросился подбирать их, но Фугаку уже шагал прочь, его тень растянулась длиннее самих стен поместья.       Саске шёл следом — ровно в трёх шагах, как и положено наследнику, но в его движении не было слепого подчинения. Каждый шаг отмерял расстояние с холодной точностью, будто он уже видел этот путь заранее — от ворот до сада, от сада до её ног. Его хаори цвета вороньего крыла лежал на плечах безупречно, но не так, как у отца — тяжёлого, как доспехи. Ткань, чуть светлее, с глубоким синеватым отливом, струилась, как тень в лунную ночь, подчёркивая узкие плечи и гибкую стать. Это был не костюм для переговоров — это был лик победителя, тот самый, в котором он уничтожил склад Хидэёси, о котором вскоре заставят шептаться весь Киото. Он не смотрел на слуг — его взгляд, чёрный, как обсидиан, скользил поверх голов, сквозь деревья, прямо к тому месту в саду, где, он знал, она должна быть.       Губы его не дрогнули и челюсть не напряглась, но в уголках глаз, там, где тень падала глубже, что-то шевельнулось. Нетерпение, схожее с яростью, или торжество от этого вялотекущего сражения, превратившегося в победу? Или просто отражение той розовой всполохи, что мелькнула между осыпающихся цветов?       Воздух вокруг него сгустился, в это мгновение в глубине сада, за кружевной завесой глициний, белела круглая беседка из полированного кипариса. Сакура, находящаяся в прохладе тени, скользила по струнам сямисэна, извлекая тихие, печальные ноты. Мелодия была простой, но в этой простоте читалась не неумелость, а нарочитая отрешённость, будто музыкой она отгораживалась от всего, что происходило за пределами этого хрупкого укрытия.       Саске заметил её ещё при въезде, но не изменил походки, и взгляд задержался на ней дольше, чем мог на ком-либо. Ветер стих, будто затаил дыхание, ожидая, когда наследник Учиха наконец получит своё.       Последний аккорд замер в воздухе, недопетый. Пальцы Сакуры застыли над струнами, когда скрип ворот, топот копыт и приглушённые голоса донеслись до беседки. Она не хотела оборачиваться — знала, что сегодня должна быть незаметной, как тень. Вся семья вновь решила собраться под крышей родового поместья, чтобы вскоре встряхнуть едва удерживающееся в теле спокойствие.       — Госпожа, — обратилась Каору, подбежав к своей хозяйке. — Кажется, к вам пришли, — шепнула на ухо она, указав лёгким кивком в сторону ворот. — Что за нелепые слова… — Поворот головы, и слова растворились в воздухе.       Сакура резко встала, почти вскочила, впилась пальцами в резные перила, будто пытаясь удержать равновесие перед лицом надвигающейся бури.       Саске видел всё: солнечные блики в её волосах, дрожь пальцев, и застывший на губах вопрос. Но ограничился лишь едва заметным кивком — легко опустил голову, обозначив своё приватное приветствие.       — Добро пожаловать, — мягко произнесла служанка, указывая в сторону. — Кизаши-сама приказал позаботиться о вашем приёме, — она продолжала говорить, не разгибая спины.       Все без слов последовали в поместье. Грудь Саске вздымалась ровно, но ноздри чуть расширились, впитывая терпкий аромат свежего зелёного чая и сладковатый дух парового риса. Взгляд скользил к главному входу, куда уже спешила служанка, и её спину согнула не столько покорность, сколько привитый инстинкт, как ветка ивы в сухую погоду.       Гладкие половицы глухо стучали под тяжёлыми шагами Фугаку — ритмично, как барабан перед битвой. По сторонам коридора мерцали сёдзи с вышитыми гербами Харуно — белые круги пустоты на алом фоне.       Воздух в обеденном зале был густ от ароматов пряного омлета, морского бульона с хлопьями тофу и сливового варенья. Все присутствующие в момент замолчали.       Кизаши поднялся с достоинством. Его ладони легли на колени; голова приподнялась ровно, чтобы встретить Фугаку взглядом. В зале наступила тихая напряжённость: сыновья едва сдерживали эмоции, а служанки затаили дыхание.       В то время как другие трепетали, Саске дышал неспешно, неотвратимо. Фугаку сделал лёгкий поклон — ровно настолько, чтобы не оскорбить, но и не проявить уважения.       — Кизаши-доно, — начал Фугаку. — Мы прервали ваш завтрак.       Не извинение, а констатация абсолютной власти.       Кизаши Харуно стоял спокойно, невозмутимо, но глаза его сузились, как только взгляд скользнул к гостям.       — Фугаку-доно, — поклонился, едва кивнув, по своему положению. — Какая неожиданная честь. Учиха-доно всегда желанны в моем доме.       Ложь. Медовая и липкая.       — Какая неожиданная честь, — повторил Фугаку, слегка наклонив голову, будто разглядывая не Кизаши, а что-то за его спиной. — Но разве честь может быть неожиданной, если она давно ожидаема?       Кизаши не дрогнул, но его пальцы чуть сжали рукав кимоно.       — Ожидаема? — он позволил себе снисходительную ухмылку человека, вынужденного раз за разом объяснять очевидное. — Простите, Фугаку-доно, но, кажется, между нами возникло недоразумение. Я не припоминаю конкретных договорённостей.       Фугаку медленно провёл ладонью по рукоятке меча, словно желал добавить угрозы к своему спокойствию.       — Договорённости? — он усмехнулся. — Я говорил о чести, но раз уж вы заговорили о договорённостях… — пауза сделала взгляд тяжелее. — Вы правы. Их не было, но ведь и отказа не поступало.       Кизаши наклонил голову, и тень скрыла его глаза. На мгновение в комнате стало тихо настолько, что всякий шорох мешал сосредоточиться.       — Отказ подразумевает предложение, Фугаку-доно. А его, если мне не изменяет память, не поступало.       — Вы правы, Кизаши-доно. Формально не было, — он растянул губы в улыбке, от которой похолодели ладони у стоящего позади слуги, — но разве мой сын не прояснил положение дел во время своего визита?       Кизаши сохранял спокойствие, но в его взгляде мелькнуло понимание: он чётко понимал, о каком дне идёт речь.       — Если вы о столкновении с Хидэёси, — он произнёс имя с лёгким отвращением, — то Саске-доно лишь выразил своё мнение о наших союзниках.       Фугаку хмыкнул, осмотрев с пренебрежением на послушно тихо стоящих наследников Харуно. Они буквально сутулились под натиском такого угрожающе пристального внимания: Дейчи сжал кулаки до дрожи, Джиро нервно сглотнул, Митсуо сделал вид, что изучает узор перед ногами.       — Странно. Я запомнил иначе, — он сделал шаг вперёд — пол под его сандалиями не скрипнул — и снизил голос до опасной мягкости. — Мой сын покинул ваши земли с двумя сломанными рёбрами и вопросом: «Почему на территории Харуно скрывают вооружённый отряд?»       Тишина. Слуги не смели войти внутрь. Им хватило храбрости лишь тихо закрыть дверь и уйти прочь, чтобы не оказаться втянутыми в словесную войну. Кизаши медленно выдохнул:       — Недоразумение. Хидэёси действовал без моего ведома.       — Как удобно, — Фугаку кивнул, будто соглашаясь. — Но ведь и вы тогда не спешили прояснить ситуацию. Почему?       Кизаши медленно разжал пальцы на рукаве кимоно, оставив на шёлке едва заметные заломы. Его взгляд скользнул к боковой двери — туда, где в тени стоял старший сын с бледным, как бумажный свиток, лицом. Небрежным жестом, отточенным за годы переговоров, Кизаши поправил нефритовый кулон на поясе. Камень, обычно тёплый от тела, сейчас казался ледяным.       — Какие наивные вопросы, Фугаку-доно… — голос его стал тише, но твёрже. — Если бы вы действительно хотели ответов, то пришли бы намного раньше. С мечами, печатями, войском.       Фугаку замер на мгновение, его глаза сузились до узких щелей, словно пересчитывая каждый неверный шаг Кизаши. Внезапно он резко рассмеялся — сухим, как треск ломающихся костей, звуком.       — Мечи? Печати? — его голос стал опасным шёпотом, от которого у слуг за дверью побежали мурашки по спине. — Итачи завтракает с его высочеством, пока мы говорим. Как думаете, сколько времени потребуется моему сыну, чтобы получить любую печать?       — Время — понятие растяжимое, Фугаку-доно. Тем более что Тоётоми пока не связан с нами официальными узами, — выдохнул Кизаши, уверенно расправив плечи.       Фугаку сократил расстояние, будто отбрасывая церемонии. Саске послушно шагнул следом. Его локоть поразительно легко лежал на рукоятке меча, а губы искривились в ухмылке.       — Какую выгоду вы преследуете? Или просто верите в его достоинство? — задал вопрос Фугаку, посмотрев Кизашив в глаза, и выдохнул через нос, будто перед ним внезапно запахло гнилью.       — Ну, хороший меч всегда ценится. — Уклончивый ответ явно остался без оценки.       — Союз с человеком, чей отец пахал землю, а дед не имел даже фамилии? — Верхняя губа Фугаку непроизвольно дрогнула от отвращения. — Что он может предложить Харуно, кроме грязи под ногтями и жажды убийства?       — Грязь… забавно, — голос Кизаши стал сладким, как испорченный хлеб. — Не так давно «грязь» подавила восстание в провинции, где ваши воины не захотели запачкать свои шёлковые хакама.       Саске, стоявший у клановой реликвии, внезапно рассмеялся — коротко и резко, как удар хлыста:       — Забавно. А на прошлой неделе этот «герой» три дня ждал аудиенции у ворот дворца, как последний нищий. — Он бросил на императорский стол грамоту с сегодняшней датой. — Странная перемена судьбы, не думаете?       Кизаши с интересом посмотрел на грамоту и обречённо вздохнул. Его чутьё не подвело. То, что ещё недавно было предположением, подтвердилось — Тоётоми Хидоёси по каким-то причинам лишился покровительства Императора, а он чуть не замарал благородную кровь своего клана.       — Кюсю всё ещё признает его власть, — пояснил Кизаши. Сухопутная и морская торговля неплохо развивается в тех местах. Никаких процедур и задержек. Отдать за такое влияние свою дочь — довольно выгодно.       — Вы правы, Кизаши-доно. Кюсю действительно важный регион… — подтвердил Саске, не отрывая глаз от церемониального кинжала. — Почему вы тянули со своим решением?       Кизаши медленно разгладил складку на рукаве, его голос звучал сухо, без прежней приторности.       — Условности с Тоётоми были лишь словесными. Восемь месяцев я не принимал других предложений… — Он замолчал, будто взвешивая, сколько раскрыть. — Но доходы с Кюсю сократились, как и стабильность там, поэтому я откладывал.       Накаленная атмосфера вмиг стала комфортной. Наследники Харуно словно ожидали какого-то сигнала от отца, посматривая на грамоту, лежавшую перед ними. Им хватало сил только покорно молчать и не вмешиваться, трусливо прячась за спиной.       Фугаку усмехнулся, скрестив руки:       — Как поступим с нанесённым клану Учиха оскорблением?       — Вы явно не за честью нашего клана пришли. Так что же вы хотите получить? — перестал уклоняться Кизаши, посмотрев на этот раз на Саске.       Фугаку медленно развернул перед Кизаши свиток, его голос прозвучал, как удар гонга:       — Земли у Симабары. Идеальная компенсация для отдыха наших воинов и достойное приданое для вашей дочери, согласны?       Кизаши взял договор, его пальцы скользнули по идеально ровным строчкам:       — Вы хорошо подготовились… — В глазах вспыхнуло холодное понимание. — Но оставили место для моих пожеланий. Любопытно.       — Сперва переговоры, Кизаши-доно, — со смешком отозвался Фугаку. — Мы добрые соседи, поэтому позволим передвигаться вашим грузам как можно безопаснее, но влиянием на Кюсю занимайтесь сами по закону.       — Добрые соседи. Какая трогательная забота о моей прибыли, — Кизаши провёл пальцем по пустым полям, а затем посмотрел на старшего сына. — Прикажи нести кисть и чернила.       — Как прикажете, отец, — покорно подчинился Дейчи, с удовольствием скрывшись за бамбуковыми перегородками.       — Вы двое, приведите Сакуру и Широ. Пусть поприветствуют гостей.       Кизаши медленно развернул соглашение на столе, его пальцы постукивали по пустым полям в такт далёким шагам удаляющегося Дейчи. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь шелестом бумаги.       — Добрые соседи… — повторил он, насмешливо растягивая слова. — Присаживайтесь. Выпьем чай, а позже по обычаю разопьём саке.       Фугаку, не меняя позы, следил за каждым движением Кизаши. Его взгляд скользнул к двери, где исчезли младшие наследники.       — Твои сыновья учатся быстро — это похвально. — Беспочвенный комплимент, прозвучавший как оскорбление.       Кизаши хитро ухмыльнулся, скрыв за смехом правдивую иронию.       — Ну, надеюсь, что Саске-доно оценит дом около Симабары и уделит достойное внимание хорошеньким юдзё, — он говорил с удивительным одобрением, словно наслаждался чем-то понятным ему одному.       Саске, до сих пор молчавший, внезапно поднял голову.       — Широ-сама, кажется, предпочитает тренировки общению. — Его глаза сузились. — Не хотелось бы прерывать столь полезное занятие.       Кизаши замер на мгновение, затем резко хлопнул по столу.       — Тогда пусть придёт только Сакура. Думаю, наследнику Учиха будет интересно увидеть свою будущую жену.

***

      Сакура взволнованно стояла в своей спальне, пытаясь унять мелкую дрожь, как вдруг услышала шум. Сердце ушло в пятки, а потом заколотилось где-то в горле.       «Они приехали!» — ликовала она про себя, шумно захватывая воздух ртом. Сбывалось то, о чём лишь смела думать в самые тёмные ночи. Дрожащими руками Сакура достала из тайника в полу лаковую шкатулку. Внутри на тёмном бархате лежала печать. Холод металла обжёг кожу — пронзительное напоминание о той ночи с багровыми тропами.       Внезапно дверь с грохотом распахнулась, ударившись о бамбуковую остановку. В проёме, запыхавшийся и бледный, стоял Джиро.       — Сакура! Быстро! Отец зовёт! — его голос сорвался на визгливую нотку паники. Он, не церемонясь, шагнул вперёд и схватил её за руку выше локтя. — Учиха здесь, понимаешь? Сами приехали! Нельзя заставлять их ждать!       Старый, выученный за годы страх заставил её мышцы напрячься в покорности. Она сделала невольный шаг за ним, её тело реагировало раньше, чем ум. Но тут её взгляд упал на его руку, сдавливающую её предплечье, а затем на собственную ладонь, сжатую в кулак, где холодный металл печати впивался в кожу, словно подгоняя к действию.       Вспыхнувшая ярость придала ей сил. Сакура резко, с неожиданной силой, вырвалась из его хватки.       — Не держи меня, — её голос дрогнул, но не сломался, в нём впервые прозвучала сталь. — Или ты хочешь, чтобы господа Учиха увидели дочь Кизаши с синяками и растрёпанную, как нищую?       Она выпрямила спину, её взгляд стал твёрдым.       — Отец примет их с достоинством, и я должна появиться перед ними с таким же. Или ты думаешь опозорить наш клан перед таким союзником — это мудро?       Она не угрожала, а била точно в цель, в его страх позора и гнева отца. Говорила на его языке — языке репутации и выгоды. Его взгляд сменился с гневного на расчётливый, и Джиро отступил на шаг, уступая дорогу.       — Иди, — буркнул он сквозь зубы, отводя взгляд и ссутулив плечи. — Просто… иди. Быстро.       Сакура прошла мимо него, не оглядываясь. Пальцы в складках рукава сжали печать, и холод металла на этот раз обжёг её не страхом, а решимостью. Она на мгновение замерла в полумраке коридора: из-за двери в главный зал доносились приглушённые голоса — низкий, как перекатывание камней, бас Фугаку и ровный, шёлковый ответ отца.       Шаг, потом другой, и ноги бесшумно скользили по прохладному полированному дереву. С каждой секундой голоса становились чётче, а ком в горле — больше.       Сакура прошла мимо свитка с каллиграфией, где было выведено: «Тихий ветер качает ветви, но корни остаются недвижимы». Сегодня корни должны были содрогнуться.       Резной косяк двери показался перед ней, и лёгкая дрожь пробежала по её спине. Сакура сжала пальцы в кулаки, ощущая под ногтями влагу собственных ладоней.       Они все там. За этой створкой. Весь её страх и вся её надежда.       Сакура сделала последний, самый глубокий вдох, остро слыша пульс в ушах, и бесшумно отодвинула дверь. Взгляд скользнул по фигуре Фугаку, сидевшего по-хозяйски расслабленно, а только потом на отца, одним взглядом угрожающего ей за одно лишь появление.       — Фугаку-сама, для нашего дома — великая честь, — прозвучали заученные, почти бесцветные слова.       Она поклонилась низко, со всем уважением и почестью, но вот её глаза — против воли, против всех правил — нашли его. И всё в ней замерло.       Второй поклон, обращённый к Саске, был таким же низким с виду, но в нём была иная глубина, иное любопытство. В нём читалось не ритуальное почтение, а мольба — молчаливая, отчаянная просьба, которую нельзя произнести вслух.       Сакура не вела политическую игру, а вверяла ему своё спасение. Вся её поза, замершая в поклоне, кричала об одном: «Ты всё-таки пришёл». Она понимала, что может быть для него просто красивой вещью, трофеем. Но даже эта мысль была сладким ядом по сравнению с горькой реальностью её дома. Ею двигала влюблённость и надежда, и потому Сакура готова принять любую его правду, лишь бы Саске не отступился.       И когда она наконец подняла на него взгляд скрытого восторга, страха и безграничной надежды, в этой тишине повис единственный немой вопрос: «Ты спасёшь меня?».