Ich sage nichts

В апреле даже воздух был удивительно мягким и тёплым. Он щекотал шею и оголенные ноги, обвивал запястья, словно шелковые нити, и играл с волосами. Сама погода была прекрасной, что было в некоторой степени иронично для такого дня. Мраморное надгробие оглаживали солнечные лучи и мешали рассматривать последние буквы выгравированного на плите имени. Там было только оно. Ни фотографии, ни красивых слов прощания. Только имя и даты. Цифра в цифру, идентичные настолько, что можно было бы не заморачиваться с датой рождения. Ведь его так и не наступило. Девушка в инвалидной коляске мягко улыбнулась уголками бледно-розовых губ и издала тихий вздох. Её тонкие руки лежали поверх острых коленей, прикрытых тонким платком, а длинные пальцы подергивались иногда, словно их обладательница порывалась каждый раз сделать что-то, но потом тут же одёргивала себя и оставалась недвижимой фигурой. В груди её застыл беззвучный крик, который мог бы показать все чувства девушки, все её переживания и боль, которая одиноким зверем забилась где-то в сердце. Сердце, бьющемся лишь благодаря присоединенному к нему маленькому аппарату, а не по собственной воле. Болезненно-бледное лицо не выражает ничего, кроме печали, украшенной фальшивой улыбкой, не источающей того былого счастья, коим девушка одаривала окружающих. Она не знала, как долго смотрит на это надгробие, но хотела бы остаться рядом с ним навечно, превратившись в камень или дерево.  — Не холодно? Настя дёрнула плечами и медленно, как-то неохотно помотала отрицательно головой. Подошедший к ней Саша оглядел сестру внимательно, а затем тоже обратил внимание на могилу. Ухоженная, ограждённая от других, она вместе с тем казалась очень одинокой, прямо как сидящая сейчас напротив неё девушка. Ветер шмыгнул к рукам Брагинского и зашелестел прозрачной бумагой, в которую аккуратно был завернут небольшой букет из пионов. Те словно отозвались на порыв и прискорбно покачали своими мягко-розовыми бутонами, издавая приятный аромат. Уловив его, Саша отошел на шаг и присел на одно колено, кладя букет прямо к надгробию, чтобы тот прикрывал линию состыковки между плитами. Потом русский поднялся, даже не отряхивая брюк, и снова поглядел на сестру. Сколько времени прошло с того дня? Кажется, два мучительно-тяжких года, полных переживаний, операций, криков и слёз. Руслана тогда многое пережила, следя за обоими младшими. В ту зиму их семью постигло не одно горе, и кто знает, как всё обернулось бы, если бы женщина не взяла отпуск и кардинально не принялась за родственников. Постоянно новые рекомендации от врачей Насти, которые зачастую забывались последней. Психологи, которых хотелось послать к чертовой матери с их методами и Гештальт-терапией. А потом Саша, запершийся в себе на несколько месяцев и источающий такой холод, от которого почти физически бросало в дрожь. Нельзя вернуть умерших, как и нельзя просто так заполнить пустоту в сердце после чьей-либо смерти. Это как сломать ветку дерева. Ты не примотаешь её обратно, не приклеишь и не заставишь расти на прежнем месте. Но ты всегда можешь посадить рядом новое дерево и следить как оно растёт, как пускает побеги и как появляются на её тонких ветвях первые девственно-зелёные листья. Прошлое невозможно вернуть, и поэтому существует будущее. Ради такого будущего эти двое продолжают жить. Будущего, которого не будет у людей, которых они потеряли.  — Я плохая мать, правда? Голос Насти прозвучал очень тихо, но Саша всё равно расслышал вопрос и поджал губы. Он спрятал подрагивающие от непонятного волнения руки в карманы темно-синего пиджака, чтобы сестра не увидела, и взглянул на ясное голубое небо, украшенное лишь парой пушистых облаков. Он так и не ответил на слова сестры, да и что он мог сказать? «Всё будет хорошо» или «Ты не права, ты отличная мать, была бы»? Всё это настолько ничтожно на фоне горя, пережитого Анастасией, что у её брата просто-напросто язык не поворачивался. Он словно прилип к нёбу, и даже слюну глотать казалось тяжело.  — Я закурю?  — Угу. Давай. Настя кивнула. Улыбка на её красивом, но измученном лице казалась нарисованной. Каждая трещинка, каждый контур был аккуратно выведен тонкой кистью и переведён в цвет, позволяя окружающим любоваться и выказывать немой восторг идеальной работой художника-невидимки. Саша тоже восторгался красотой сестры, и тоже делал это молча, потому что для такого не нужны слова. Пачка сигарет — самых дешёвых и горьких, на которые хватило денег — оказалась в руках Брагинского и была неспешно распакована всё ещё подрагивающими пальцами. Но теперь это можно было списать на обыкновенную неуклюжесть мужчины. Настя не смотрела на брата, да и не собиралась, так как была вся увлечена разглядыванием надписи на надгробии — единственным, что осталось от её ребёнка. Вернее, того, кем он так и не успел стать. От этого становилось больно в груди и аппарат начинал неприятно давить на область рядом с сердцем. Врачи говорят, что этого не может быть, но Настя же чувствует. Чувствует и ничего не может поделать с этим, а лишь терпеть каждый раз.  — Я видел синюю машину у ворот, — Саша сделал затяжку и пристально посмотрел на широкую область могил вокруг, а также людей, посещающих их. Настя дёрнула уголками губ и издала тихий смешок, впервые проявляя хоть какие-то искренние эмоции.  — Он боится тебя. До сих пор. И правильно, подумал Саша. Потому что уже год как обещает при личной встрече сломать этому засранцу нос. Не из личной ненависти или желания сорваться на ком-нибудь. Просто рожа у него такая, что так и хочется припечатать к нему свой кулак и оставить след первого личного знакомства. К сожалению, парень оказался пронырливым и смекалистым, так что никогда не попадался Брагинскому на глаза, но каким-то чудом крутился рядом с его сестрой, словно белка вокруг своего излюбленного дерева. Он сделал ещё пару затяжек и почувствовал как едкий дым проникает в легкие и, подобно властным рукам, обволакивает, пропитывает насквозь, до каждой клеточки. Кажется, никотин уже давно пропитал его организм, стал частью его. И мужчина уверен — если пустить ему кровь, то она будет пахнуть не железом, а дешёвым табаком и купленным по скидке в супермаркете виски. Последний никогда комнаты Саши не покидал, менялись лишь бутылки с пустых на полные, и марки производителя. А вот вкус оставался таким же погано-острым, будто туда добавили перца. Когда Александр разомкнул губы и выпустил вонючий дым в воздух, ветер задористо подхватил его клубы и подкинул вверх, заставляя раствориться в своём невидимом вихре. И попутно растрепал короткие волосы Насти, заставляя её зажмуриться и поднять одну из рук, аккуратно убирая светлые пряди с лица.  — Заколки так и не нашла?  — Они в машине, — девушка улыбнулась и уложила руки на подлокотники, аккуратно разворачивая инвалидное кресло движением рычажка с мягкой ручкой. Механизм охотно поддался и позволил Насте оказаться спиной к могиле, заслоняя ее собственной тенью.  — Поехали. Александр вскинул бровь и отстранил сигарету от губ, вопросительно смотря на сестру.  — Домой?  — Нет, — отрицательно помотала та головой. — К нему. Брагинскому показалось, что он не может дышать. Но это была его собственная иллюзия, с которой он частенько игрался, когда речь заходила о человеке, лишившим себя и его здравого смысла и нормального сна. Просто притворяться, что без него тяжело дышать — легче. Всё легче, когда оправдываешь это тем, что потерял любимого, а вместе с тем и важную частичку души. Просто Саша не хотел верить в то, что жизнь продолжается в том же темпе, что и прежде, и никакие смерти этому не помешают. Но протестовать против слов сестры всё равно было бесполезно, потому что даже после тяжелых операций и стресса она оказывалась болтливее Александра. С осознанием этого пришло в некотором роде смирение, и Саша спешно сделал ещё несколько глубоких затяжек и выбросил окурок в траву, прижимая пяткой и выдыхая всё разом. Другая часть кладбища встретила их расслабляющей тишиной и абсолютным отсутствием людей в радиусе нескольких десятков метров. Словно все разом исчезли — собрали свои вещи и разъехались по домам. Настя осталась неподалеку у вытоптанной дорожки, снова уложив руки поверх собственных ног, и решила просто понаблюдать со стороны. Саша кивнул ей, накрыл плечи платком и попросил быть осторожнее, а сам отправился в глубь могильных рядов. В воздухе сладко пахло цветами, теплом и сырой после прошедшего на днях дождя землёй. Хотя последним отдавало скорее из-за самого места. Пройдя несколько рядов с ровными и ухоженными могилами, Брагинский завернул вправо и взгляд его упёрся в большой крест, также сделанный из мрамора, с выгравированным именем и фотографией. Сложно было не узнать эти одинокие глаза, улыбку и волосы, часто сокрытые под капюшоном толстовки. Мужчина усмехнулся криво и подошел ближе, без стеснения присаживаясь на колени прямо напротив могилы.  — Извини, сегодня без цветов, — начал он с виноватым видом. — Но у меня есть кое-что получше. Мужчина продемонстрировал фотографии на надгробии металлическую флягу и болтнул её содержимым пару раз.  — На самом деле это не сравнится с тем, что мы тебе в прошлый раз привозили, но ты уж не серчай. По мере того, как Брагинский говорил, объясняясь перед могилой, его пальцы открутили крышку и накренили флягу так, что алкоголь из неё тонкой струйкой вылился на землю места захоронения, мгновенно впитываясь в неё и оставляя в воздухе после себя лишь запах. Потом Брагинский усмехнулся и сам сделал пару глотков, чувствуя горечь в горле.  — Знаешь, — поинтересовался он, оторвавшись от горлышка фляги и устремив взгляд на лицо, изображенное на фотографии. — Мне блядски тяжело, даже не представляешь насколько блядски. Наверное, это звучало грубо, но Брагинский и не думал останавливаться. Он сделал ещё глоток и пролил ещё немного, кажется, коньяка на сырую от первой порции землю. Они никогда вот так не выпивали, так что русского гложила совесть ещё и за это ужасное упущение. Сколько всего на самом деле он не успел показать и рассказать этому человеку? Перед ними был целый мир, а он лишь гонял чаи в четырёх стенах, курил на чужом балконе и раз сводил на рыбалку в херово-кукуево, откуда едва уехали тогда они оба. Фляга постепенно пустела, а Саша всё больше пьянел, чувствуя, как перед глазами плывёт. Ему уже не было дела до сестринских ухажеров, до проёбанной в очередной раз работы на заводе, и тем более до тревожных звонков одного китайца, который и делал-то это раз в месяц, если не всего лишь по праздникам, когда приспичит. Мужчина посмотрел на улыбку парня с фото и почувствовал, что хочет провалиться сквозь эту самую сырую землю, расколоть крышку гроба и прижаться к давно сгнившему телу, возможно, скелету. Саша вообще не очень хорошо знает физиологию человека, и ему плевать. Он опустил тяжелые веки и издал хриплый смешок, почти ощущая, как внутри всё болезненно сжимается и разжимается, подобно мягкой игрушке в руке.  — Я тебе даже сказать ничего толком не успел. Какой же ты засранец. И телефон твой я забыл, когда мой сдох в унитазе. Херовые оправдания. Вот так их называл Саша, пока его разум начинал непривычно быстро трезветь, а голова угрожающе пульсировать болью в висках и затылке, который хотелось обить в первую очередь. Он сидел на земле, покачиваясь, и искренне втирал надгробной плите заплетающимся языком, что мир — это чёртова карусель, которая обязательно придет к тому месту, откуда начинала движение, и тогда они двое непременно встретятся. Встретятся, и Саша точно никогда больше не отпустит подлеца, посмевшего умереть без него. Потому что так поступают только мудаки. Через некоторое время его забрала Руслана и вместе с Настей повезла домой — в место, которое отдавало пустотой для всех троих, но было единственным, куда они могли вернуться.

***

 — Ого, а эта пещера довольно глубокая. Свет фонаря упёрся в неровные выступы прохода, и ползущий по веревке парень опасно качнулся, сильнее впиваясь в неё пальцами.  — Да-а? А как ты это понял? Полный сарказма голос напарника раздался прямо над головой, так что Ивану пришлось задрать голову и, улыбнувшись, протянуть в ответ:  — А я твоего противного одеколона больше не чувствую. Гилберт на это закатил глаза.  — Ну, вот чего ты снова начинаешь, а? Нормально же общались, пидор ты русский.  — А ты почаще духанься этой французской смесью и, может быть, я даже сброшу тебя в кратер какого-нибудь вулкана в следующей поездке, — продолжая улыбаться, объяснил Иван. Они оба находились практически у пола пещеры, но всё равно продолжали препираться друг с другом словно не поделившие кость псы.  — Блять, да выброшу я их, выброшу! — Гилберт дрыгнул ногой и веревка снова покачнулась, на что Брагинский кинул на друга красноречивый взгляд. — И почему я даже подарком племянника пользоваться не могу?  — Потому что этот подарок тебе на самом деле сделал наш декан? Тишина оказалась самым лучшим ответом. Парни спустились на дно пещеры и сразу же отсоединились от веревки, поворачиваясь лицом к окружающим их холодным стенам. Иван совершил несколько шагов, сделав круг, и вернулся к немцу с очень серьезным лицом.  — Ты сейчас как твой батя, точь в точь, — прокомментировал Гилберт.  — Для тебя — Александр Владимирович.  — Да хоть Фридрих Великий собственной персоны и без охраны! Мне-то похуй. Главное, чтобы ты от него дерьма не понабрался. Брагинский хмыкнул, присаживаясь на корточки рядом с небольшим отверстием в стене, и сунул туда руку, проводя по чуть влажной поверхности.  — Он про тебя точно так же говорит. Ещё и добавляет, что такие бледные и хилые йети не должны контактировать с человеческой расой. Смотри, тут вода!  — А ты быстро переключаешься между темами, а? — едко подметил Гилберт, подходя к другу и глядя через его плечо в то самое отверстие. — Но ты прав. Водичка. Что, делаем фото и в отчёт? Иван кивнул и всучил свой фонарик другу, принимаясь копошиться к рюкзаке. Достав фотоаппарат, он сделал пару снимков углубления, затем сфотографировал саму пещеру и напоследок щёлкнул задумчивое лицо немца. Тот от вспышки поморщился и повернул голову к фотографу.  — Брагинский. Опять будешь мои фотки у себя по всей стене развешивать? Иван вспыхнул и несильно толкнул немца в бок локтем, прикрывая объектив камеры.  — Ладно, наш проект должен понравиться декану.  — Ага, — согласился Гилберт, собирая в небольшой пакет пару камней необычной расцветки. Затем выпрямился, глядя на них при освещении фонарика. — Залезли в такую жопу под угрозой быть заваленными к хуям, так что пусть только попробует не оценить. Ёбаные археологи. Кто меня вообще за язык тянул выбирать этот факультет?  — Я, — смело заявил Брагинский, цепляясь к веревке и проверяя её на прочность в очередной раз. Немец раздраженно шикнул на друга, запихнул пакет с камнями в свой рюкзак и тоже подошел, ожидая своей очереди.  — Твой батя — ах, простите, — Александр Владимирович, будет пиздец как доволен тем, что его сынок выиграл конкурс фотографии. Как думаешь, шашлычок закатит?  — Только, если из тебя. Ты же помнишь, как он тебя терпеть не может, м? Иван подтянулся и освободил место другу, чем тот немедленно воспользовался и тоже полез вверх, пыхтя и перебирая ногами.  — Это я заметил ещё при первой встрече. Другой вопрос: какого хера я ему так не понравился, что он даже разговаривать со мной не хочет по-человечески? И смотрит, как цербер на святого.  — Гил, — Иван вздохнул, остановившись на секунду, но верёвку неприятно тряхнули и снизу послышалось возмущенное сопение. Пришлось продолжать подниматься. — Я бы очень хотел узнать это не меньше твоего. Но он даже с мамой развелся почти сразу после моего рождения, так что я ни в чем не уверен. Оставшийся путь они молчали, пока не оказались вновь на мягкой траве, освещаемой солнечным светом. Вернее, его последними закатными лучами, отливающими алым. Гилберт выдохнул и уронил рюкзак себе под ноги, а Иван принялся вытягивать из пещеры веревку.  — Слушай, Вань…  — М? Брагинский поднял голову и посмотрел на друга. Тот сглотнул. Ну, вот опять! Чёртовы неестественно красивые глаза Брагинских. Только у старшего они пустые, как два грязных рубина, а у Ивана — чистые и манящие.  — А давай сходим на побережье потом? Ты мне ракушку обещал. Улыбнувшись на этот капризный тон, Ваня подтянул оставшуюся часть веревки и ответил:  — Я подумаю.