За твоё счастье и покой я заплачу любую цену

      — Сколько тебе лет, Николас Уайлд? — выдавил из себя Максимилиан Рустерфилд, чёрно-бурый лис, Шеф полиции Зверополиса, и медленно опустился на своё кресло.       — Тридцать четыре, — машинально ответил, растерявшись, Николас Уайлд, рыжий лис, сотрудник Первого полицейского участка.       — Вот это да…       — Я бы сказал точнее, но нецензурнее. Ник тщательно уложил фото в бумажник, убрал его в карман. Потом он обошёл стол и сел на стул для посетителей. Оба лиса опять уставились друг на друга.       — А где сейчас… твоя мама?       — Мама умерла. Давно. Лет пятнадцать назад. Можешь не сочувствовать, не поверю.       — Извини. Можешь сказать, что она тебе обо мне говорила?       — Почти ничего. Что вы были слишком молоды. Что она тебя сильно любила, но ты об этом не знал. Что она для тебя была всего лишь очередной подружкой. Что у вас случилась близость, которая ей была очень важна, а тебе… нет. Ну, а потом вы поссорились, ты её бросил, а потом уехал совсем. И больше она тебя не видела. Никогда.       — Всё так, — вздохнул Рустерфилд, отводя взгляд. — Всё так… Рассказать, как это было с моей стороны?       — Валяй, — Ник сказал это равнодушно, но уши его настороженно развернулись.       — Нам было по шестнадцать лет. Мы учились в одной школе, но в разных группах. Мой отец был очень богатым и влиятельным зверем. А Руби… Она была симпатичной, но из небогатой семьи. Из-за денег моего отца я считал, что весь мир принадлежит мне. У меня было полно приятелей, а девчонки были готовы вывернуться из шкурки, только бы обратить на себя моё внимание. Кроме Руби. И тем не менее, я был уверен, что нравлюсь ей тоже, потому что не было самочки в школе, которой не нравился бы Макс Рустерфилд.       — Ты был изрядным ходячим куском навоза.       — Я был молодым безмозглым самоуверенным эгоистом.       — Я так и сказал. Неужели ты не понимал, что она любит тебя по-настоящему?       — Конечно, нет! Каждая девушка, которую я приглашал в кафе, в кино или на танцы, через пять минут твердила мне, что любит. Мне было шестнадцать, как я мог отличить настоящую любовь от любви к деньгам моего отца? Никак, да я и не пытался. Зачем? Всё же и так прекрасно, думал я. Погулял с одной девчонкой, потом с другой…       — И потом, когда ты перегулял со всеми, дошла очередь и до моей мамы, да?       — Она одна не липла ко мне. Конечно, мне стало интересно, почему. Когда я пригласил её погулять, у неё так радостно вспыхнули глаза… Мне это очень понравилось. И мне нравилось, когда она улыбалась. Она радовалась даже самому незначительному знаку моего внимания. Я до сих пор помню один такой момент… Как-то мы гуляли по городу, и я сорвал одуванчик с газона, да-да, простой сорняк, и подарил ей. Она улыбнулась и так искренне сказала «спасибо, Мак», словно это был самый дорогой букет роз… Знаешь, у тебя такая же улыбка, когда ты улыбаешься искренне.       — Э-ээ… Откуда вы… ты знаешь, как я улыбаюсь искренне?       — Я видел на церемонии награждения. Но тогда, конечно, я не сложил два и два. Я ведь даже фамилию её не знал.       — Она тоже не говорила как тебя зовут. Просто Мак… Погоди-ка… Ник обалдело поморгал и вдруг сказал:       — Ты не поверишь… Я видел тот одуванчик. В одной из маминых книг, в листке бумаги, он лежал засушенный. На бумажке было написано «Я люблю тебя, Мак!» И поцелуйчик из помады… Вот ты был болваном, «Мак»! Рустерфилд вздохнул. Ник внимательно посмотрел на него и почувствовал что-то вроде жалости:       — Ну, так что было дальше?       — Да ничего. Мы гуляли, разговаривали… Мне было хорошо с ней. А она так просто светилась от счастья… Потом был выпускной бал. Я пригласил её, потому что на тот момент мы были вроде как парой. Парни стали меня подзуживать, чтобы я… Ну, ты понимаешь… После той вечеринки всё у нас и произошло. Даже тогда я не любил Руби, но меня устраивали наши отношения, а особенно то, что она ничего от меня не требовала. Я собирался и дальше с ней встречаться. Но отец узнал про мои отношения с ней. Он наорал на меня, сказал, чтобы я немедленно бросил её, потому что мне надо учиться, а таких, как она, у меня будет ещё миллион.       — И ты послушал папочку, бросил свою девушку и уехал учиться.       — Да. Я очень некрасиво расстался с Руби, обозвал её по-всякому, повторяя то, что сказал про неё отец. Она заплакала и убежала. Больше мы не виделись. Я уехал в Фоксфорд, там мне было не до девушек. Если что-то и было, то случайные одноразовые встречи, и я всегда предохранялся, потому что отец мне рассказал всякие ужасы про дырявые носы и червяков в глазах, и досмерти меня напугал…       — Значит, ты вообще не знал, что… у неё родился я?       — Откуда бы…       — А почему ты не нашёл её потом, после учёбы?       — Да я и забыл о ней… Извини. Я же не любил её. Вот так. Не судьба.       — А она тебя любила. Даже замуж не вышла… А ты почему не женился?       — Отец готовил мне в невесты какую-то дочку то ли его друга, то ли партнёра… Но когда я вернулся из Фоксфорда, он внезапно умер. Я стал работать на его фирме. И мне вообще стало не до самок. Так что, некогда мне было. А теперь я понимаю, что большинство самок, и раньше, и особенно сейчас, видит во мне всего лишь кошелёк на лапках.       — А тебе, значит, любви хочется, большой и чистой?       — Как ни странно, да.       — И ты считаешь, что эту любовь тебе даст Наоми.       — Да, а почему нет? Почему бы ей не полюбить меня?       — Да потому, что любит-то она меня! Потому-то она и расплакалась. Она боится, что если откажет тебе, то лишится работы. А если согласится — лишится меня.       Рустерфилд сглотнул и долго глядел на Ника Уайлда. Своего сына. Так похожего на него самого и на милую лисичку Руби, с которой у него могла бы быть… Всё хорошо могло быть, если бы он тридцать пять лет назад не был… ходячим куском навоза.       — Ладно, — выдохнул он и отвёл взгляд, уложил перед собой первую попавшуюся бумагу и надел очки. — Скажи мисс Уоллес, что моего предложения не было. Она остаётся на своей работе, и наши с ней отношения как были, так и будут чисто служебными. Ступай…те, офицер Уайлд, у меня много дел. Ник соскочил со стула и внимательно посмотрел на того, кто оказался его отцом. Потом ухмыльнулся:       — У тебя бумага вниз головой лежит. Па-па. Рустерфилд вздрогнул и глянул на него поверх очков. Потом вдруг порывисто схватил листок для заметок, что-то написал и протянул ему.       — Я не имею права даже просить, чтобы ты считал меня отцом. Но ты не можешь мне запретить считать теперь тебя сыном. Вот мой личный телефон. Позвони мне. Когда-нибудь.       …Как только Ник вышел из здания мэрии, он сразу же позвонил Наоми и передал ей слова Рустерфилда. Он чуть было не ляпнул «выходи за меня замуж», но вовремя прикусил язык: предложение надо делать «по всем правилам», и уж во всяком случае, не по телефону. Убедившись, что Наоми успокоилась, Ник договорился о встрече на завтра, пообещал, что расскажет всё подробно, и пошлёпал по лужам домой. Точнее, к участку, где оставил свою машину.       Засушенный одуванчик так и не шёл из его мыслей. Почему этот пустяк так зацепил его? «Сокровище» влюблённой дурочки, если не брать во внимание, что речь шла о его маме и… хм-хм… папе, бережно хранимое сквозь года. Символ, прах её побери, неразделённой любви. Ну, была у него неразделённая любовь, хотя, чего вдруг, очень даже «разделённая»! Они с Джуди разве что не признались друг другу в этой любви, но ведь точно любили взаимно. Значит, дело не в нём… А в ком тогда? Интересно, если он подарит Наоми одуванчик, она положит его в книжку на память? Ник усмехнулся: вряд ли. Да и зачем? У них с Наоми всё хорошо, они уже много раз говорили о своих чувствах.       …Он шёл по стоянке вдоль ряда патрульных машин. Места для парковки автомобилей сотрудников были пусты… Да не совсем. Рядом с его машиной стояла машина Бена Когтяузера. И гепард как раз шёл к ней.       — Привет, Ник, давно не виделись, — почти так же приветливо, как раньше, мяукнул Бен, помахав лапой.       Лис замер, глядя на него. Когтяузер ужасно изменился. Он, конечно, не вырос на голову, но, избавившись от своей шарообразности, казался значительно выше. Вполне себе такой ладный зверь, можно даже сказать, спортивный, на такого бравого молодца любая девчонка заглядится. «Стоп, — подумал Ник. — Так вот почему у меня из головы не выходит этот треклятый одуванчик! Если бы в то время моему папаше кто-нибудь с мозгами отвесил хорошего пинка под его чёрно-бурую задницу, объяснив, что Руби Уайлд любит его так, как никто и никогда его любить не будет, то один маленький лисёнок не страдал бы полжизни, завидуя тем, у кого есть отец. Я, конечно, сомневаюсь, что в обозримом будущем такое же страдание ждет маленького гепардика, но зато точно могу сказать, что знаю, кто мог бы, например, сегодня положить в книгу одуванчик… «Кто-нибудь с мозгами» в данной ситуации — это, похоже, я. И подходящая задница тоже нашлась».       — Хорошо, что ты мне попался, Бен! — ухмыльнулся Ник. — У меня к тебе разговор есть, серьёзный. Поехали ко мне, посидим, поговорим.

***

      — …А ты-то откуда знаешь? — вздохнул, думая о своём, гепард.       — Она сама мне сказала, — продолжил убеждать лис.       — С чего это она с тобой разоткровенничалась? — с подозрением глянул на него Бен, внезапно вынырнув из своих мыслей.       — Ну, — вдруг замялся Ник, — как-то так получилось, что… Мы с ней… Это…       — Что-о?!       — Да не «это», болван! Подружились мы с ней, вот что! — ухмыльнулся лис и подмигнул.       — Шутки твои дурацкие, — проворчал гепард, досадуя на себя, что в который раз «попался».       — А чего? Я ж не сказал ничего такого! Каждый понимает в меру своей испорченности.       — И что мне теперь делать?       — Ну, а я откуда знаю? Я бы на твоём месте женился на ней, а ты смотри сам.       — Но ведь она… такая… а я… такой…       — Болван ты, Бен, такой! Самый болванистый болван из всех болванов Зверополиса. Я ж тебе звериным языком сказал: Флавия тебя лю-бит. Тебе повезло несказанно, что такая девушка разглядела в тебе что-то особенное, достойное любви, а ты сидишь тут и сопли жуёшь. Или ты всё ещё влюблён в Газелле?       — Нет, что ты! — замахал лапами Бен. — Я даже фанатеть перестал. Вот не зря мама говорила: не всё то золотая монета, что блестит.       — Ага, — ухмыльнулся Ник, — не всё то солнышко, что встаёт. Но сейчас у тебя прямо перед носом не то, что золотая монета, а прям’ целый сундук драгоценных камней — а ты что? Не любишь её, что ли?       — Да какой гепард в здравом уме может не полюбить её?!       — Ну, насчёт здравого ума у тебя — я бы поспорил, но в остальном — согласен.