Who, who are you really?

«Жили долго и счастливо» — фраза, которая разбивается об скалы жестоких доводов суровой реальности. Жили долго — не про обитателей Альфы. Жили счастливо — не про Лорелин. Жили хреново, угрюмо, без тени сомнений — убого. Именно так, никак иначе.

Лорелин знала, что счастье не всегда может быть ощутимым. Счастье не всегда приходит на долгое время. Оно способно окутать тебя своими теплыми, искрящимися радостью ладонями, но через миг оно рассыпется на мельчайшие осколки боли и жестокости бытия, в коем обитали все живые существа. Словно хрупкая ваза, которую ты боишься взять в руки, потому что лишь от одного прикосновения она может треснуть. Со своим счастьем надо быть осторожным. Но Лорелин ходила по тонкому канату этого счастья над пропастью настоящего. Ходила аккуратно, иногда на миг теряя равновесие и чувствуя, как она падает в эту затягивающую в свои кошмарные объятия бездну. Но теплые руки помогали ей устоять и вновь искать причины двигаться вперед, не глядя вниз с тенью сомнений в своей нужности. Валериан был своеобразным светом, направляющим Лорелин к ее прекрасному будущему, но ей казалось, что все это — злая шутка, которая совершенно точно крутится вокруг девушки темным ветром и гадко хихикает, напоминая сержанту о том, что майор — это солдат, желающий следовать правилам, желающий падать в объятия красивых дам, желающий быть самому себе на уме.

Да если бы так было, то он наверняка сменил бы напарницу, словно страшный сон забыв лицо, фигуру, манеру речи и поведения предыдущей.

Так хотелось думать. И лишь эта мысль давала надежду на то, что Валериан изменился ради нее. Изменил своим противным принципам, с точностью называющимися полиаморией. Хотя бы мысленно стер чертов список и попробовал на вкус настоящую любовь, а не чертову фальшивку. Фальшь — вообще явление безобразное и противное. Но она большую часть жизни крутится вокруг Твейна, затуманивая ему мозги. И лишь Лорелин способна вытянуть его из объятий фальши, навязывающей свою систематику пошлых и столь отталкивающих действий. И к черту бы весь мир, к черту бы эту работу, проблемы насущные, к черту, мать вашу, абсолютно все, что мешало этим двоим чувствовать друг друга, но ломающая четвертую стену реальность, словно лев, гналась за ними в желании испробовать отчаяние каждого. Познать, насколько они погрязли в окружение, нежели в себе.

И Лорелин лишь совсем недавно поняла, что сказки — это не то, что будет преследовать ее по пятам всю жизнь.

Все просто: каждая царапина, внезапно появляющаяся на гладкой коже молодой специалистки, значила, что спокойствия никогда не будет. Лорелин помнила абсолютно каждую свою новую отметину — то на правом предплечье, то под лопаткой, то на животе. — Чертов Неза, твое счастье, что ты сейчас далеко. — лишь могла думать Лорелин, с немой яростью глядя в пустоту. В ее взгляде мешаются смятение, ярая ненависть, боль, понимание ненормальности ситуации. Кто бы мог подумать, что сказки, называемые «болезнью Соулмейтов», окажутся вовсе не сказками, а острием ножа, так херово, но метко режущего плоть счастья и зачатков настоящего, реально настоящего в смысле ощутимого и офигенного будущего? Лорелин на собственной шкуре почувствовала, каково это — быть чьим-то соулмейтом. И, сука, повезло бы ей, будь ее таковой половинкой Валериан, ради которого Лорелин была готова умереть. Но ей не повезло даже не потому что это оказался другой человек, а потому что им оказался Неза. Еще один сержант. Он явно не питал каких-то особых чувств по отношению к Лорелин, как и она к нему, потому девушка сто раз успела чертыхнуться, еще четыре обозвать его тем, кем друзей не называют, а потом еще примерно раз пятьдесят гадко, мысленно, но да, выругаться в его сторону не самыми лестными выражениями. Неза определенно не хотел бы заиметь в своих соулмейтах строптивую и наглую сослуживицу, которая, к тому же, шла с ним нога в ногу по карьерной лестнице. Эти их шаги можно было бы приравнять к настоящему соревнованию двух хищников, явно не уступающих друг другу в ожесточенной борьбе. Внешне оба были холодны и имели радость не пересекаться друг с другом, но оба знали, что не уступят высшее звание своему сопернику раньше себя. И это подливало масла в их общий огонь ненависти и немой вражды. А сейчас еще и чертова болезнь, позволяющая соулмейту прочувствовать абсолютно любое ранение его «половинки». Плевать, когда и где это произойдет — шрам останется у обоих, но второй совершенно точно будет знать, что чертов первый виноват в том, что калечит тело своего соулмейта. — Ненавижу, — шептала Лорелин, поджимая губы и царапая тонкими, острыми ногтями оголенные локти. Ненавидела совершенно честно, без оглядки на карьеру и служебный долг. Ненавидела всеми фибрами души только за то, что совсем лишь недавно заимела эту болезнь на пару с другим сержантом. И была уверена, что все это взаимно. Конечно взаимно, тут нет сомнений. — Мы найдем решение этой проблемы, Лорелин. Ты не первая, кто страдает подобным, — слова Валериана не казались ободряющими. Он сам проникся горечью ситуации, но внешне был невозмутим, лишь отдавая себе внутренний приказ находиться рядом с любимой и успокаивать ее, когда Лорелин в порывах гнева хотела хватать первые попадающиеся под руку вещи и со всей силы кидать их в железные стены своей комнаты.

Херово, честно говоря, выходило. Валериан и сам был заражен чем-то подобным, но уже совсем иной природы. Но он не позволял Лорелин озадачивать себя еще и такой тяжестью.

— Найдем. Конечно, я уже лечу за лекарством от связи с этим придурком, — шипит сквозь зубы. Это со зла. Но со зла лишь на саму себя. Валериан и Неза не виноваты, в самом-то деле. Просто надо разбить свою злость и горе о пустоту. Она этим и занимается. Сейчас плевать на все, Валентин это чувствует и мягко опускает ладонь на оголенное плечо со свежей раной, ощущая, как Лорелин вздрагивает то ли от неожиданности, то ли от щекочущей не только кожу, но и нервы, боли. — Доверься мне, — тихо, с присущим очарованием и шармом говорит Валериан, не специально, конечно, так выходит из чистой привычки, чуть сжимая пальцы, не давая девушке дернуться и натворить непоправимых дел, которые она вполне себе способна создать. Создать проблемы на свою голову. И на свою задницу, чего греха таить. Лорелин молча кивает, заставляя тугой узел внутри Твейна распуститься. Она успокоилась, он тоже. Видит, как девушка кусает губы, но разжимает пальцы, более не позволяя причинять вред как себе, так и далеко от них находящемуся Незе. Так правильнее, так надежнее. Сейчас нужна опора. И этой опорой будет Валериан, пока они все вместе не найдут решение этой проблемы, уже давно разделившейся на троих.

К черту все вопросы. Она не чужая, она — своя. Для себя, для Валериана. Они справятся, совершенно точно справятся.

Лорелин неспешно встает с мягкой кровати и смотрит на Валериана сверху вниз. Внимательно, будто пытаясь прочитать его мысли: — Не смей уходить. Этой ночью… я не хочу остаться тут одной сегодня, — с нотками грусти и боли, но с присущей ей же стойкостью выдавливает из себя Лорелин, твердо глядя на майора. Он лишь улыбается уголками губ. Он не будет отвечать, задавать лишних вопросов. Они оба знают, что Валериан останется сегодня. Останется завтра. Останется послезавтра. Он будет рядом, забывая о желанных развлечениях, потому что его жизни, его Лорелин сейчас чертовски плохо. Сегодня надо забыться, а завтра на свежую голову рваться в бой за собственное счастье.