Тень холодного рассвета

      Солнце умирало в агонии под насмешливо-торжествующим светом двух лун. Алые брызги крови на черном небе постепенно растворялись, испепеляемые бледным сиянием, что превращало темные воды и без того неспокойного Океана в отражение Бездны. Сумасшедший танец волн, сталкивающих в своей глубине багряные и серебряные всполохи, не сулил ничего доброго – впрочем, и от находящихся по разные стороны небесного купола дисков никто не ждал чуда: ни одна двулунная ночь с момента сотворения Альтерры не прошла мирно.       Впрочем, ночи здесь в целом никогда не были спокойными.       На что только надеялись те несчастные, кто осмеливался покинуть свои дома и окунуться в густой мрак, едва ли разбавленный слабым светом еще не набравших полную силу лун?       Тихие шаги не заглушала мелкая острая галька, усыпавшая берег, который совсем не был пригоден для созерцательных прогулок: скорее подходил для желающих утопиться и понадежнее, возвышаясь над никогда не пребывающей в покое водой и уходя к обрыву резким спуском, по которому всегда из-за камней скользили ноги. Вздумай кто особо смелый нырнуть отсюда, он бы не достиг дна, потому что дна здесь не существовало – Бездна разверзла свою пасть, готовая принять очередного грешника, маскирующегося под страдающую душу. Разорвать тонкими бледными руками, выпить кровь и оставить лишь рассыпающиеся прахом кости, из которых последними все остатки магии вытянут мелкие демоны, населяющие эти воды.       Сюда даже не требовалось никого заманивать – остаточная магия, источник которой родился в дни создания Альтерры, все еще работала, исправно подкармливая океан.       А уж на такую пустую жертву и вовсе силы тратить не стоило.       Девчонка, едва ли встретившая семнадцатую большую луну, с едва заметным желтоватым свечением – где-то в родственниках, быть может поколений двадцать назад, мелькал дракон или дриада; жидкие пепельные косички, почти прозрачная кожа, босые ноги. Магического потенциала меньше, чем у камня, и единственное, что может хоть как-то понравиться Океану – сердце чистое, освещает все не хуже почти погибшего в черноте небес солнца. И даже истории интересной предложить не может: рыдает что-то о предавшем женихе, даже не проклинает.       Скучно.       Одна за другой – одинаковые. Пустые и пресные. Что для Океана, что для его созданий.       Сейчас еще потопчется, повсхлипывает, слезы по веснушчатым щекам размажет, смерть свою себе в красках представит, надеясь, что по ней плач великий поднимут, и жених – в первых рядах, да сиганет, в последний момент задумавшись, как жить хочется.       По мятежной воде разошлись круги, серебрясь на контурах; звук падения поглотила протяжная мелодичная песнь, что хоронила солнце. Все как и ожидалось, хоть бы раз что изменилось: три сотни лет служения и ни одной достойной жертвы. Либо невинные утопленницы поголовно, либо насмешкой Эфрена заброшенные сюда моряки, утянутые в Бездну. Даже не хотелось сдвигаться с места, чтобы успеть получить свою порцию – уж лучше продолжить голодать.       И наконец оставить эти воды: достаточно ожидания.       Ирльхейн – земля пустых надежд.

***

      Искать что-либо в неверном свете двух лун – гиблое занятие: этой мудрости пришлось научиться еще в детстве. Но пытаться собраться днем, когда повсюду зоркие глаза и уши – тоже идея не лучшая. Объясняться с теми, кто имел хоть какое-то влияние на сердце, не до конца окаменевшее и изредка, кажется, даже пульсирующее, не хотелось – слишком велик риск, что он сорвется. А они этого совсем не заслуживали. Какими бы они ни были, они пытались следовать обещанию, проявляя высшую степень глупости: от тьмы не родится свет.       Тот, чья душа чернее самой Бездны, никогда не очистится.       Они пытались сочинить сопливую сказку, нарисовав фальшивый мир; старались убедить его – ты не один. Ты любим. Ты нужен. Ты дома. Ты с семьей. Липкая паутина лжи имитировала пушистый кокон заботы. Тошнотворные волны лицемерия тех, кто боялся проклятия, дрожал перед величием не сравнимых с ними по силе. Отвратительные клоунские маски. От их гнилых душ несло зловонием и на их фоне его пустая и выжженная выглядела куда чище.       Он хотя бы не лицемерил: просто не помнил ничего, искренне веря во все. Пока не раскололась печать. И только за нее не получилось никого винить – он действительно не был готов к правде тогда. Мальчик, встретивший третью большую луну, был лишь ребенком.       Сосудом, не знающим, что в нем хранится.       За те несколько лет спокойствия он никого не винил – просто не было смысла в истине. Он был бессилен. Но не после: не когда пошла трещинами вживленная под кожу печать. Не когда ему открылось все, что старательно пряталось под железными листами чужой-родной магии. Не когда стало ясно – они пойдут на что угодно, лишь бы скрыть произошедшее. Спасти свою шкуру. Это было в человеческой природе, чему удивляться.       Презрение – единственное, что удавалось чувствовать к ним теперь.       И ждать, исчезая под покровом ночи из дома. Ждать, растягивая губы в той же ясной улыбке, что и двадцать два года назад, чтобы не дать понять – ему все известно. Ждать, гадая, сколь жалкой может быть человеческая натура – быть может, этому есть пределы.       Только его не одарили терпением Трехликой – чтоб её поглотила Бездна: он мог ждать лишь до момента, пока не будет уверен – ни шагу вперед больше не сделать. Все, что он мог сделать здесь, все, что мог взять от этих мест, исчерпано. И он готов оторвать эти нити, но, будучи милосердным, даже не уничтожив тех, кто держал второй конец – если ему не помешают.       Он просто оставит все за спиной, зная, что к этому больше не вернется.       На раскрытой ладони мелькнула синяя вспышка; длинные пальцы сжались в кулак, пряча этот свет. Контуры иллюзорного клинка растаяли, впитываясь в смуглую кожу, растекаясь по линиям клейма. Единственное оружие, в которое стоит поверить. Единственная сила, которая имеет смысл. Единственная связь с теми, кто был дорог. Печать осыпалась трухой, сосуд откупорен. Картинка фальшивого дома стекла грязными разводами, обнажая ржавый остов тюрьмы. И для того, чтобы поставить точку в этой фантасмагории, требовалось сделать всего один шаг – вернуться к началу.       Истоптанная сотнями ног дорога купалась в крови, залитая багряным светом луны, и ему казалось, что тот же цвет оставляет липкие следы на каждой клеточке его тела. Еще не дойдя до конца, он уже знал, что не смоет с себя этого греха. Но это едва ли имело значение: все, что вообще хоть что-то значило, давно умерло.       Ирльхейн – земля, отобравшая все надежды.