Тень холодного рассвета

      Создания Великого Океана, рожденные из упавших когда-то в него камней из порванного ожерелья богини Аиносу, сирены не любили солнечного света. Вынужденные таиться в глубине холодных вод, они становились пеной, стоило только теплым лучам коснуться их белой кожи. Как и все творения Нижнего Мира, они показывались на поверхности лишь в момент, когда раздавался последний агонизирующий вздох солнца, убитого бездушной луной. Таким же осколком камня, разве что отшлифованным до идеальной формы, как и сирены. Двулунные же ночи доставляли им особое наслаждение.       Когда второй алый диск выходил на черное покрывало небес, Альтерра умывалась кровью, а над мятежными волнами растекались чарующие женские голоса; все обращалось во мрак на долгие десять дней.       Все, что населяло межмирье, звало этот период алой декадой.       Меланхолично ударив серебрящимся хвостом по возмущенной воде – никак Океан не в восторге от последней жертвы, – Хэль прислонилась обнаженными лопатками к неровному боку большого камня, одного из целой насыпи, неясно как появившейся в нескольких рха от берега. Или же, скорее, от края Океана – берега в этой части как такового не существовало, если не брать во внимание тот протоптанный участок, с которого любили прыгать разочаровавшиеся в жизни люди. Нелюди как-то психику имели в основном покрепче, или просто дурью страдали реже.       А жаль – с них хоть было что взять.       С отливающих синевой губ, что в алом мареве виделись лиловыми, сорвался слабый вздох: тоска – единственное чувство, что было ей верной подругой. Почти все три сотни лет она ощущала лишь тоску, постепенно притаптывающую хрупкий росток надежды, проклюнувшийся на каменистой почве. Как только он не захирел еще раньше, никем не приласканный и не получивший ни капли воды? Вечная узница, как и все её «сестры», она держалась лишь на одной глупой вере в обещанный ей день свободы.       Который никогда не наступит: сегодня минуло ровно триста лет со дня её появления. Ровно триста лет со дня её вступления на службу – или принятия тяжелой цепи, приковывающей к одному-единственному месту. Ровно триста лет пустого существования, такого же, как у всех созданий Великого Океана вот уже как добрых две с лишним тысячи лет. С момента, когда все сирены узнали, как жестоки могут быть богини – под стать им самим.       И как бесполезно – мучительно до тошноты – бессмертие.       Песнь, что почти бессознательно выталкивалась горькими сгустками из груди, должна была сочиться решимостью, что до краев наполнила, подталкивая к отчаянному шагу, но для всех, кто слышал её, она звучала погребальным плачем. Хэль хорошо знала, чем грозит неповиновение – не оттого, что так уж часто шла против воли Океана, а оттого, что слишком уж яркими были в памяти уроки, пройденные на заре существования. И, быть может, оттого не читалось радости в мелодии, обволакивающей каждую каплю воды, пронзающей эти серые холодные камни и пытающейся дотянуться до черного бархата небес – лишь просьба.       Убить её сразу.       В конце концов, если ей не удастся найти место лучше, пусть она умрет – все приятнее пустого существования. Сирены сами не умирали: оборвать их жизнь (ледяные губы дернулись – какая это жизнь?) мог лишь Океан.       И Аиносу.       Но просить богиню о таком – бессмысленно.       Оттолкнувшись спиной от камня, возле которого провела последние часы, неизвестно, чего ожидая (впрочем, она почти всю жизнь ждала именно что «неизвестно чего», как смеялись над ней «сестры», которым она по глупости имела неосторожность рассказать), Хэль протянула руку, ловя юрко перемещающуюся в зоне доступности рыбешку. Та успела лишь раскрыть рот, когда зеленая чешуя оказалась прокушена: даже такое мелкое создание утоляло голод куда лучше, чем эти пустые жертвы, взявшие себе за традицию сигать с обрыва. Жаль, тоже ненадолго – полюбовавшись на остов с коротким хвостом, Хэль швырнула его куда-то за спину; вкус еще с пару мгновений назад бывшей живой рыбешки продолжал ощущаться на языке. Теперь можно и покончить с этим – на несколько часов хватит.       Бросив нервный взгляд через плечо на ставший уже почти любимым камень, с которым она провела столько десятилетий (он был крайне удобен, чтобы притаиться за его широкой «спиной»), Хэль уже вознамерилась нырнуть, но резко дернулась, замирая: через позвоночник словно молнию пустили, и с десяток таких же, но помельче, через чувствительные плавники на конце хвоста.       Задохнувшись от смеси боли и восторга, Хэль стремительно обернулась; ухо уловило всплеск воды, теперь мерцающей расходящимися кругами. У того самого Агнусова обрыва.       Она все же нырнула, но отнюдь не в задуманном направлении – такой лакомый кусочек упускать было нельзя: за него она всех «сестер» разорвет, если не доберется первой. Впрочем, им явно плыть дальше – к облюбованной местными утопленниками зоне приставили именно её. Ей и устраивать пир, а прочим достанутся лишь объедки.       Тоска словно бы и не душила змеиными кольцами грудь: серые глаза обрели цвет чистой стали, четкость зрения возросла в разы, хоть и без того на него жаловаться не приходилось. Теперь же, даже находясь в полутора рха от жертвы, камнем идущей ко дну, которого не существовало, она могла рассмотреть колышущиеся в воде светлые волосы, что-то сжимающую у самого сердца, от которого отходили какие-то линии, руку, и определенно мужское тело.       Но первым в сознание врезалось небывалое по своей мощи лиловое свечение, что пульсирующими волнами отходило от жертвы.       Позвоночник вновь прошило молнией; Хэль почудилось, что она проснулась от долгого сна. Только сейчас все вокруг ожило – звуки, запахи, движение. Только сейчас она освободилась от безвременья.       Рванув вперед, стискивая острые зубы, Хэль протянула бледные руки – этой жертве было еще рано умирать.

***

      Даже когда по печати зазмеились трещины, обращая когда-то крепкий слиток в труху, прояснилось не так много, как могло бы. Тихий, низкий голос, напевающий на неизвестном наречии; тонкие губы, касающиеся лба; теплые руки, с такой нежностью удерживающие маленькое тельце; серые глаза, почему-то глядящие с грустью. Быть может, потому что им уже все было известно – только он жил в неведении. Сначала до печати, потом – несколько лет после нее. И даже раздробившаяся на тысячи, миллионы крупиц, она не дала долгожданного облегчения.       Он все еще едва ли мог вспомнить что-то кроме истончающихся с каждой минутой обрывков. Лица растворялись, разъедаемые проступающей сквозь них кровью, и такая же кровь затапливала его, заставляя закашливаться, выплевывая собственные легкие.       Со словом «мать» ассоциировался только хриплый смех и тонкие губы, с которых он срывался. А еще – странный, горько-пряный аромат, который после ему удалось все же найти: ирлеи – хрупкие черные цветы, из которых готовили самый мощный яд, источали точно такой же. Наверное, она их очень любила.       К слову «отец» можно было привязать больше якорей – те мелодичные слова на незнакомом языке, те теплые руки, те грустные глаза. Порой даже сознание кололо какими-то обрывками фраз, даже не складывающимися в связные диалоги или монологи: просто несколько слов, и счастье, если с ясной интонацией. И маленькое солнце в сложенных лодочкой руках, к которому хотелось тянуться: оно обещало тепло и покой.       А еще слово «отец» означало «печать».       Потому что именно ему Эрвиг был обязан своим забвением. Принятием фальшивки за истину. И необходимостью теперь собирать все воедино: долго, скрупулезно, до конца не понимая, как и откуда – потому что именно отец позаботился (его бы воля, он бы встретился с отцом только для выражения красочной благодарности за эту Агнусову заботу), чтобы он не сделал чего-то необдуманного сразу после разрушения печати. Слова о необдуманном тоже принадлежали авторству отца, уверенного в этом так же сильно, как и в возвращении памяти до желаемого срока.       Ну, хоть что-то он смог предугадать.       Сухие губы искривились в том, что должно было походить хотя бы на усмешку, но в действительности едва ли делало мрачное выражение лица пусть самую малость, но менее устрашающим.       Слово «родители» имело на обороте лишь одно значение – «смерть».       Впрочем, для него оно подразумевало еще одно: «месть».       О жизни тех, кто подарил ему жизнь, Эрвигу было известно мало: прошлое доносилось лишь в виде каких-то странных ощущений, но существовала константа, которую не порушить – он знал, что такое счастье. Три коротких года, от колыбели до забвения, он рос, окруженный любовью. Совсем не этой фальшивкой, что пыталась удушить липкими пальцами в последующие двадцать лет. Хотя, наверное, стоит отдать им должное – они действительно старались хоть как-то заменить родителей. Что не умаляет их лжи.       Он заслуживал узнать все именно от них, когда увидел десятую большую луну. Или хотя бы в пятнадцатую.       Но они не рассказали и в двадцать первую.       Рука непроизвольно сжалась в кулак; острые грани поискового камня вошли глубоко в кожу. По запястью побежал багровый ручеек, перечеркивая линии клейма и оставаясь незамеченным. Все внимание Эрвига приковывали черные воды, растянувшиеся перед ним живым ковром, шумно танцующим под мелодичную песнь сирен. Где-то там, на тысячи рха от неспокойной поверхности, плотоядно облизывается разверзшая гнилую пасть Бездна. И всего лишь в сотнях от нее – первая точка. Первый осколок скрижали.       Эрвиг плохо знал своего отца, но отец хорошо знал Эрвига. Потому что иначе бы он не разбил эту чертову пластину и не раскидал по разным концам Альтерры (спасибо, что в соседние миры не зашвырнул), стараясь как можно сильнее оттянуть момент. Пытаясь не дать слишком рано наступить дню, когда межмирье переживет новый закат. Получит новую веху в истории.       Когда наступит конец эры Трехликой.       Он не мог знать, что совершили его родители. Он не мог знать, какими они были. Их не упоминали в общей истории, о них не говорили. Но он своими глазами видел их развоплощение и как сейчас помнил день, когда рухнуло все. Только за один этот миг кошмара, вернувшегося в бесконечных снах после уничтожения печати, он был готов лично уничтожить ту, которой все поклонялись. Даже если это будет означать и его смерть.       В конце концов, родители оставили ему самые ценные подарки неспроста.       Перекатившись с пятки на носок и обратно, продолжая гипнотизировать взглядом сходящиеся в бессмысленном поединке волны, Эрвиг расстегнул плащ; гладкая темная ткань, шурша, соскользнула на каменистую землю. Следом на нее опустилась тонкая сорочка – лишнее ни к чему, только движения затруднит. Влажный холодный ветер ударился в оголенную грудь, но не вызвал и малейшей реакции: это тело не зависело от температур. Подняв зажатый в руке камень к области сердца, Эрвиг прикрыл глаза, дожидаясь, когда запульсирует вязь, что должна была откликнуться на кровь и минерал.       И с глубоким вдохом, стараясь запасти хоть немного кислорода в легких на путь, длина которого ему была абсолютно неизвестна, прыгнул.       Ветер позорно проиграл толще воды, ударившей со всех сторон, потянувшей тысячи своих конечностей к ауре, желая выпить всю магию: потомки Первородных редко наносили визиты Океану, особенно в опасной близости к Бездне. Это ожидалось и не было никакой глупой надежды, что все пойдет иначе: Океан слишком редко кормят хорошо. Движение замедлилось, словно и не было падения, а только попытки протиснуться сквозь густую, вязкую массу, которая всеми силами старалась не пустить дальше. Удушить. Концентрируясь на чувстве жжения в области сердца, стараясь не потерять его, Эрвиг сильнее сгруппировался, почти требуя от кокона собственной магии уплотниться. Если не ускориться, кислород закончится раньше, чем будет пройдена хотя бы половина пути. Помереть так глупо совсем не входило в его планы.       Магия послушалась – неохотно, словно бы не находилась в подчинении столько лет, а только-только приценивалась к нему как к будущему хозяину, искала выгоды, но соглашалась попробовать сработаться. Плыть (падать) стало чуть легче – Океан, обжигаясь, отдергивал жадные пальцы, но попыток удержать не оставлял, только лишь проявляя большую осторожность, чем раньше. Но даже так шансы пройти еще несколько сотен рха возросли.       Вмиг обнулившись, когда что-то ледяное вцепилось в плечи и рвануло его в сторону и вверх.       Эрвиг почти ясно услышал, как озлобленно зашипел Океан, и был готов вторить ему: Великая Бездна, возвращаться к исходной точке совсем не хотелось. Никакой гарантии, что он еще раз совладает с магией, так внезапно решившей подчиниться, даже если на короткий отрезок времени. В следующий момент спиной его впечатало во что-то крайне твердое и холодное: все случилось настолько быстро, что глаза он успел открыть только сейчас, одновременно с ними размыкая напряженные губы, чтобы глотнуть вожделенный кислород.       И еще с несколько ударов сердца ждал, пока плотная черная пелена сменится изображением такого же чернильно-черного неба, но с алым и белым диском по разные стороны. Зрение, потерянное от сильного удара, вернулось. И, кажется, способность нормально дышать и двигать конечностями, тоже.       Запоздало осозналось, что ледяные иглы, впивавшиеся в плечи, пропали.       С некоторым трудом приняв сидячее положение на, как показали результаты первичного осмотра, большом камне, подле которого обнаружилось еще несколько похожих поменьше, Эрвиг продолжил изучать близлежащее пространство. В серые и черные мазки с серебряными вкраплениями попало что-то золотое, слишком выбивающееся из ахроматической картины. Волосы – уточнило сознание. К которым прилагалось бледное обнаженное тело, местами даже прикрытое чешуей такого же золотого цвета. После удалось рассмотреть и глаза цвета чистой стали, отчего-то слишком диссонирующие с этим теплом, тем более что тепла в них точно не наблюдалось. Только какой-то странный интерес.       – И с каких пор сирены спасают, а не топят? – даже спрашивать о расе существа, находящегося перед ним, не требовалось: жабры, чешуя и периодически выглядывающий кончик хвоста, глухо ударяющий по поверхности воды, сомнений не оставляли.       В ответ на вопрос сирена только сложила на груди тонкие руки; сквозь белую кожу отчетливо проглядывал завораживающий рисунок фиолетовых вен.       Она продолжала смотреть с тем же непонятным интересом, настораживающим в основном из-за абсолютно безжизненного взгляда, с которым в следующий миг могла перегрызть расслабившейся жертве горло. Эрвиг не боялся сирен, хотя бы потому, что он (в теории, но этого вспоминать не хотелось) мог убить даже богиню, но старался все же с ними не пересекаться.       Пауза затянулась, и Эрвигу в голову вдруг пришло, что сирена может быть нема: где-то ему встречалось упоминание об этом, хотя не факт, что в справочниках – может и в старых легендах. Оставалось понадеяться, что она хотя бы слышит и вообще распознает язык, на котором он говорит – проклятое межмирье принимало всех, что создало массу проблем его обитателям.       Раздумывая, как бы обойти новую преграду в виде сирены, чтобы нырнуть с этого камня (до обрыва он явно не доберется), Эрвиг поднялся на ноги, продолжая осмотр. И застыл, когда слева раздался женский, но не сказать, чтобы слишком мягкий, голос:       – От второй попытки утопиться спасать не буду.       Предупреждение прозвучало крайне ультимативно и заставило бы порадоваться, если бы не разум, опровергший его достоверность.       – Да и от первой не стоило, – пожал он плечами, оборачиваясь к собеседнице. – Когда это сиренам отсыпали сердец?       – Отобрала у последней утопленницы.       – А у меня что решила отобрать? Ноги? – подключился к её версии Эрвиг.       Сирена почему-то вздрогнула, что заставило напрячься – неужели теория верная? Но про сердце-то она явно шутила. Перспектива стать донором не пугала, но немного сбила с толку: он не припоминал, чтобы порождения Океана промышляли трансплантацией органов и конечностей.       – Кто ты? – вдруг прозвучал вопрос, еще сильнее смешавший все в голове.       – Тот, кто очень хочет, чтобы ему не мешали утопиться спокойно.       Судя по взгляду, который ни на грамм не потеплел, но зато стал еще более пристальным – ответ он выдал неверный. Но что именно от него ждала сирена, тоже неясно: вряд ли полную родословную. Эрвиг вообще плохо понимал причину подобного интереса.       – Ты не утопленник, – подплыв ближе и облокотившись о камень, произнесла сирена. – Они совсем другие.       – Так зачем спасала? – подходя, наконец, к главной теме, осведомился Эрвиг, смотря на нее сверху вниз. – Может я поплавать хотел.       Цвет её глаз на какой-то миг перестал напоминать отполированную сталь: в нем даже будто промелькнуло что-то живое, насколько это применимо к порождениям Океана, лишенным жизни. Отдающие синевой губы обнажили ряд заостренных зубов, почти рисуя подобие улыбки.       – Прямым курсом в Бездну? Интересное хобби.       – Твоя тяга к коллекционированию чужих органов и конечностей не менее интригует.       Выпад сирена, похоже, оценила: склонив голову набок, она уже более мягким, даже в какой-то мере ласковым, голосом протянула:       – Можем помочь друг другу.       – Это как? – уточнил Эрвиг, все меньше понимающий происходящее и уже раздумывающий над целесообразностью устранения помехи самым простым и надежным способом.       – Ты мне ноги, я тебя – в Бездну.       Кажется, заскучавшие порождения Океана действительно имели какие-то странные наклонности.