Тень холодного рассвета

      Вошедшая в то, что когда-то, наверное, исполняло роль кабинета, а ныне напоминающее об этом лишь каким-то чудом уцелевшим огромным столом с картой Ирльхейна и парой широких невысоких стеллажей, наверняка раньше хранивших каменные сферы памяти, Хэль обнаружила Эрвига на том же месте, где и оставляла. У давно не горящего камина, в глубоком пыльном кресле, в окружении изорванных свитков, украшенными темными, почти черными кляксами – следами высохшей крови.       Снова. Он снова пытался что-то сделать с клинками.       То отчаяние, которое его накрыло после неожиданного провала, затопило полуразрушенный дворец и, казалось, было готово разлиться по всему Нижнему Миру. Оно душило, стоило лишь с ним соприкоснуться. Горячей лавой заполняло горло, камнем оседало в груди и заставляло желать лишь одного – вынырнуть. Только оно везде и нет способа от него освободиться.       Хэль надеялась – это временно. Сирены не имели сердца, сирены не умели сопереживать, сирены не знали, каково это – потерять все, ведь у них был лишь долг. Но она стала первой за несколько сотен лет сиреной, получившей, пусть и по ошибке, сердце. И, видимо, первой, узнавшей, что такое – опустошение. Первой, не по договору, решившей помочь. Но она не представляла, что искать в незнакомом дворце, что теперь может стать полезным и пролить хоть какой-то свет на ситуацию.       Единственное, что пришло ей в голову – еще раз обратиться к неясно зачем появившейся метке: она все еще была активна, это Хэль ощущала отчетливо. И только потому решилась снова проникнуть в святилище, чтобы попытаться связаться со слепком души Илиссы. Не верилось в то, что женщина, решившая сделать собственному сыну такой подарок, не имела ни малейшего представления, как с этим обращаться. Куда больше верилось в то, что информацию утаивали.       Во благо самого Эрвига или межмирья – неясно.       Когда за спиной закрывалась тяжелая дверь, так отвратительно скрипящая при каждом движении, Хэль думалось, что все это – бессмысленно. Из того, что она успела узнать о слепках души, их привязывали к месту с конкретной целью: они не жили в прямом смысле вечно. Как неупокоенные призраки, они должны были сделать нечто, позволяющее им рассеяться. И Хэль казалось, что этим путем к свободе была встреча с Эрвигом. Но стоило только коснуться темной шкатулки, крылья бабочки на запястье дрогнули, а перед портретом вновь соткалась полупрозрачная женская фигура.       Куда более зыбкая, с почти стершимися чертами лица, но все же появившаяся. И, судя по её взгляду, направленному на Хэль – отчего-то скорбному, – Илисса догадывалась, зачем её вновь потревожили.       ‘Он собрал скрижаль?’ – вопрос был задан так, что Хэль сразу поняла – её ответ даже и не требуется: все и без того известно.       Откуда и как давно, ей никто не скажет. Но Илисса совершенно точно знала, что все это – тупик. Возможно даже была ответственна за произошедшее. Потому, вместо пустых вопросов, Хэль озвучила то, что её беспокоило куда сильнее:       – Он ведь все равно сделает то, что задумал. С Вашей помощью или без.       Призрачные губы Илиссы дрогнули, но с них не сорвалось ни слова. И в сознании Хэль не прозвучало ничего – все, что она получила в ответ, еще более затопленный горечью взгляд. Понимание приносило боль. Но все равно продолжила говорить, потому что это все, что она могла сделать.       – Почему Вы не хотите ему рассказать? Вы ведь не могли просто вживить в его тело клинки, совсем ничего о них не зная – это абсурд. Вы слишком любили своего сына, чтобы не продумать все.       Быть может сирены не могли сочувствовать и сопереживать. Они не знали, что такое семья. Что такое настоящие, искренние чувства. Не имели представления о привязанностях. Но они цепко хватали каждую эмоцию, каждое слово, каждое изменение интонации и читали существо перед собой еще легче, чем любую книгу. И именно поэтому они редко ошибались, когда речь заходила о мотивах чужих поступков, о намерениях.       Именно поэтому сейчас Хэль попала в точку – это доказало даже то, как призрачные тонкие пальцы сплелись в замок: неловко, встревоженно.       ‘Потому что я не хочу его смерти’.       Поздно. Слишком поздно думать о том, что Эрвиг способен жить. Возможно, Илисса это понимала не хуже Хэль, но все еще смела надеяться. Надеяться хотя бы в отношении сына, зная, что ей самой уже нет смысла молить Богиню. В голове промелькнули последние слова, что выдала скрижаль – они просили за сына. Они просили за его жизнь.       Возможно, милосерднее было убить его вместе с родителями.       Потому что он получил при рождении слишком большие силы, чтобы печати, блокирующие память, никогда не рухнули. Он слишком оказался похож на собственных родителей, чтобы не возжелать мести. И слишком упрям, чтобы сдаться после стольких лет. Хэль почти буквально видела пустоту, которая поглощает его, и чувствовала, что в подобном состоянии он способен пребывать еще несколько декад – прошло уже две, ничего не изменилось, – но это не значит, что он сдался. Он еще с первого дня после того отвратительного провала искал новые способы, практически уничтожая себя.       Возможно, он действовал бездумно, но все равно он действовал.        – Даже если он не разберется с клинками, он все равно попытается это сделать. Только шансов у него окажется еще меньше.       Боль на лице Илиссы – таком изящном, таком совершенном, что Хэль никак не могла перестать любоваться – стала еще отчетливей. Не такой судьбы она желала сыну. Не такого конца для него хотела. И от осознания того, что ей не под силу ничего изменить, ей становилось еще хуже: это Хэль видела по пустому взгляду, ослабевшим пальцам, дрогнувшим линиям – видимо, форма слепка реагировала на эмоции.       ‘Почему ты здесь?’       Вопрос сбил Хэль с толку: он прозвучал так бесстрастно и совсем не предполагался. Ей было интересно, что стало причиной его рождения.       – Чтобы добиться правды.       Илисса покачала головой, не сводя с нее глаз.       ‘Я спросила не «зачем», а «почему»’.       Такая форма еще сильнее привела Хэль в замешательство: и потому, что она не совсем понимала, зачем это нужно Илиссе, и потому, что она не знала, что должна ответить. Или что именно от нее хотят услышать. Разве недостаточно того, что она просто пришла?       – Я тоже не хочу его смерти.       Потому что между ними – договор. Потому что от этого зависит, сможет ли она добраться до Лоакруу, чтобы избавиться от собственного проклятия. Потому что от этого зависит, сможет ли она избавиться от «зверя». Потому что существовать на поверхности одной – слишком страшно. Ей нужен кто-то, способный хотя бы помочь освоиться. И, возможно, она испытывала нечто похожее на благодарность.       И просто отчаянно хотела избавиться от удушающего отчаяния, объявшего дворец.        С минуту взгляд Илиссы, направленный на нее, был абсолютно нечитаем: казалось, будто эти стальные радужки вытягивают наружу каждый прожитый ей день, просматривают все три сотни лет. И ищут ложь. Хэль знала, что слепок души уязвимее новорожденного младенца, не имеет никаких явных сил, но все равно испытывала необъяснимую дрожь – женщина перед ней вселяла страх. Даже её тусклая тень.       Какой же тогда была настоящая Илисса?       ‘Положи правую руку на шкатулку’, – внезапно приказала она, кивнув на темный прямоугольник.       Настороженно осмотрев указанный предмет, Хэль приблизилась к нему и опустила ладонь на гладкую поверхность. Ничего не произошло. Она уже собиралась спросить, что дальше-то, но на её руку внезапно легли тонкие прозрачные пальцы. Когда они прошли сквозь нее, бабочка дрогнула, крылья оторвались от кожи, а ладонь словно заморозили: она онемела и холод потек по венам вверх.       Однако встревожиться Хэль не успела – крышка шкатулки под их соединенными руками вдруг начала растворяться, отчего её собственная ладонь рухнула в пустоту и соприкоснулась с чем-то не менее гладким, но мелким и имеющим острые края. Онемение постепенно слабело и, когда Хэль все же сумела согнуть пальцы, чтобы захватить неизвестный предмет и вытянуть на свет, она, кажется, оледенела вся.       На её ладони покоились голубые обсидианы.       Именно о них говорил Хаас – в этом не было сомнений. И они все это время хранились здесь, в месте, куда доступ имели лишь те, в чьих жилах текла кровь Илиссы. Ей даже не придется их искать, пытаться выведать информацию у Эрвига – вот они, в её руках. Но… почему?       Вопрос, по всей видимости, отразился на её лице, потому что в голове вновь зазвучал спокойный холодный голос.       ‘Единственное место, где может находиться какая-то информация – мир, из которого были взяты эти клинки. Для прохода тебе нужен центральный камень этого ожерелья’.       Все, что Хэль сейчас могла сказать – она ничего не понимает. И если предполагается, что нужно искать первую часть ключа, то все начинает походить на предыдущую загадку, окончившуюся ничем.       – Что нужно сделать с камнем, чтобы открыть проход?       ‘Ты поймешь. Но не снимай ожерелье, пока не вернетесь обратно’.       Нахмурившись от этого «вернетесь», которое явно подразумевало совместный визит в неизвестность, и совсем не воодушевленная необходимостью столько времени носить на себе обсидианы, Хэль осторожно сообщила:       – Не уверена, что мне есть смысл туда идти. Я могу умереть в любой момент.       Похоже, причину этого Илисса, совсем не удивленная новостью, угадала безошибочно, скользнув безэмоциональным взглядом по тонким, даже слишком, ногам, которые виднелись из-под удерживаемого рукой шелкового подола (Хэль ненавидела эти длиннющие юбки).       ‘Ты не умрешь, пока обсидианы на тебе’.       Это звучало крайне соблазнительно, но слишком подозрительно: если бы подобным способом можно было заблокировать процессы разрушения, Хаас бы ей сказал. Возможно.       – Что в них? – уточнила Хэль.       ‘Не имеет значения’, – качнула головой Илисса и добавила, словно вновь прочитав её мысли и сомнения: – ‘Не думай, что это – гарант бессмертия. Они продлят твою жизнь не больше чем на год. Тем более ты должна будешь их снять сразу после возвращения, потому что это единственное – что не даст моему сыну умереть после’.       Как и ожидалось – спасения не было. Ей просто дали отсрочку и крайне жестоко это сделали: потому что она должна будет подарить жизнь другому существу ценой собственной. Пусть даже короткой. Возможно, если Хаас действительно способен сделать с этими обсидианами нечто, благодаря чему процесс разрушения остановится, год превратится в десятилетия. Возможно, стоит допросить его на этот счет, хоть как-то оценить риски и шансы. Потому что год – это отвратительно мало.       А Эрвиг все равно не собирался жить после свершенной мести.       Стараясь ничем не выдать собственных мыслей, Хэль облизала синеватые губы и поинтересовалась:       – Где первая половина ключа?

***

       Теперь, облокотившись на край давно потухшего камина, Хэль рассматривала ссутулившуюся фигуру в глубоком кресле рядом и непроизвольно царапала правую кисть острым ногтем. Ей требовались все силы на то, чтобы заставить себя говорить спокойно, не выдавая радостной надежды (которая тоже может оказаться ложной) ни голосом, ни лицом.       – Ты знаешь, где находятся тайники твоего отца?       Явно не заметивший её появление Эрвиг вздрогнул и резко поднял голову: темные глаза с глубокими тенями под ними сейчас затягивали сильнее, чем воронка Бездны – эта пустота уничтожала, по крупицам развоплощала, и Хэль с трудом подавила порыв отшатнуться. Так мог смотреть только человек, в котором не осталось ничего.       – Зачем они тебе? – надтреснутый голос, такой же пустой, как глаза, ужасал ничуть не меньше.       – Тебе, – сглотнув, Хэль оторвалась от камина и плавным движением переместилась ко второму креслу, которое находилось на расстоянии вытянутой руки от первого.       Правда, чтобы его занять, пришлось выбросить на пол с десяток неизвестных свитков.       Не дожидаясь новых вопросов, она пояснила:       – Возможно, там есть шанс на ответ.       – Я уже пересмотрел все, что можно.       – Ты знал, что твой отец подарил твоей матери рабочий макет межмирья? – заметив, как нахмурился Эрвиг, Хэль поняла, что это знак продолжать. – Если он не был уничтожен Трехликой, он должен все еще быть активен. Один из лепестков этого макета – портал к тому миру, откуда были взяты твои клинки. Он активируется этим, – она коснулась обсидианов.       Тяжелый взгляд Эрвига прикипел к её шее – если бы не состояние, которое владело им уже две декады, он бы определено заметил ожерелье сразу же. И уже бы прижал её к стенке, требуя ответить, как к ней попала подобная вещь. И заодно требуя снять.       Но сейчас он ограничился только молчаливо поджатыми губами и коротким вопросом:       – Откуда?       – Лично от твоей матери.       Она решила умолчать о том, что теперь уже слепок души Илиссы больше не появится в святилище: то, что его столько времени подпитывало, вынесено. Силы, впитавшиеся в камни, будут израсходованы и уже никак не восполнятся. Сейчас Эрвигу об этом лучше не знать: даже если он попрощался с матерью раньше, это все еще может быть важно для него. Пусть думает только о том, что должен сделать.       Когда он потянулся рукой к её шее, Хэль на какое-то мгновение подумала, что он понял все и решил или удушить её, или просто сорвать ожерелье. Но его пальцы лишь прошлись по самым крупным обсидианам, задержавшись на них ненадолго.       – Действительно, – задумчиво произнес он почти шепотом, отрешенно смотря на собственную руку.       Хэль казалось, что она видит нечто очень личное, и этот момент ощущался настолько неловким, что она резко поднялась, непроизвольно создавая шум сдвинувшимся креслом. Эрвиг бросил на нее все тот же отрешенный, но уже со слабыми проблесками недоумения взгляд.       – Так где, говоришь, тайники? – преувеличенно любопытным тоном поинтересовалась она.       С минуту Эрвиг смотрел на нее, не отрываясь, и Хэль бы многое отдала, чтобы узнать, что было в его голове тогда. На какую сделку с собой он шел (стоило ли это той, которую заключила сама с собой она), какие пути рисовал, какие исходы представлял. И что его заставило все же последовать её примеру и встать на ноги, а потом протянуть ей руку.       Не озвученное «Идем» повисло в уже не таком густом и удушливом воздухе.       И когда пальцы – смуглые и синевато-белые – сплелись, сердце, которого не должно было существовать, на миг замерло. Оно уже знало, что через полтора года штормящие волны будут с головой накрывать освободившуюся от проклятия сирену в последний раз, и на синеватых губах впервые отразится тень настоящей улыбки, обращенной к тому, кто подарил сотни рассветов. Они стоят бессмертия. И по Океану поплывет золотистая пена, смешивающаяся с темной кровью, стекающей с изрезанной острыми гранями обсидианов смуглой ладони.       Сирена, получившая сердце, не способна сделать правильный выбор, потому что принц его лишен.

***

      «В год одна тысяча пятьсот тридцать первый Альтерру поглотила зеленая вспышка, обратившая все живое в пыль и прах. Из всех рас, что были созданы Трехликой в дни её воцарения, выжили лишь теневые драконы и несколько людей. Вспышка не затронула лишь Бездну, где оставались выродки, запертые за высокими коваными вратами и позже выпущенные на поверхность. Потому что межмирье опустело.       Пресветлая мать, больше известная как Трехликая Богиня, была развоплощена сыном Владык Бездны: как позже было выяснено, по причине мести. Оружие, которым её уничтожили, пришло из иного мира, и позже ни в чьей крови этот дар не проявлялся. Как известно, Богиня прокляла своего убийцу, проклятие легло на весь его род и потому мальчики в нем не доживали до двадцати одного года, а девочки рождались без магии. О судьбе его супруги, как и о её личности, ничего неизвестно.       Некоторые историки считают, что старшие сын и дочь были рождены совсем другой женщиной, поскольку почти не имели общих черт с младшими. Зато очень походили на портрет незнакомой светловолосой женщины, который был найден в дневнике убийцы. Но эту версию принято считать легендой, не имевшей под собой никаких оснований».

из Архива Главной Библиотеки Альтерры.