Тень холодного рассвета

      – Ничего не хочешь объяснить? – не выдержала долгого молчания Хэль, сверля бездушным взглядом вольготно устроившегося в глубоком кресле с какими-то свитками Хааса.       Откуда он их приволок, её мало волновало: она и сама предыдущий час провела в прогулках по опустевшему дворцу, правда, сначала скинув надоевшие штаны, чтобы натянуть более свободное шелковое платье. Хотя на прогулки это походило слабо – с трудом осваивающая владение ногами, пытающаяся подавить боль, возникающую при каждом шаге, Хэль скорее медленно бродила по коридорам. Цели никакой – просто рассматривала пыльные стены, разбитые каменные полы, лоскуты гобеленов. Возможно, хотела что-то найти, но неосознанно.       Просто это помогло бы убить время.       Найти ничего не удалось, поэтому она просто вернулась обратно в спальню и, забравшись в постель, с трудом скинув сапоги, свернулась на холодных подушках. Некоторое время она отстраненно изучала рисунок бабочки на запястье, пытаясь разгадать его смысл и причину появления, а потом вдруг вспомнила о том, что не давало ей покоя целые сутки.       То, что в её планы не входило.       Хаас или не обладал способностью понимать с полуслова, или не хотел ничего понимать, поэтому просто моргнул и уставился на нее в ответ кристально чистым взглядом.       – Например? – осторожно поинтересовался он.       – Например о моей скорой кончине, – предложила Хэль, царапнув длинным ногтем когда-то наверняка роскошное, но сегодня потерявшее все намеки на свое великолепие покрывало.        – Я ведь уже все рассказал, – начал Хаас, пожав плечами и делая вид, что совершенно не понимает, с чего опять затронули эту тему. – Ты проклята, расплатилась за ноги…       – И сыворотка, которая разрушает клетки, – договорила за него Хэль нетерпеливо. – Я в курсе. Но не поверю в то, что последнее вообще необратимо.       Хаас покачал головой.       – Мне ничего об этом неизвестно.       Сощурившись, Хэль села в постели.       – Сомневаюсь. Ты знаешь больше, чем говоришь.       – Мне, конечно, лестна такая оценка моих скромных знаний, – он побарабанил длинными костлявыми пальцами по ноге, – но…       – Но ты просто так ничего не расскажешь, ага, – судя по тому, как сбился этот ровный ритм, она попала в точку. – И что же тебе нужно?       Сдаваться, дойдя почти до конца, она не желала. Столько терпеть и ждать, стольким пожертвовать и внезапно узнать, что это все – мимолетно. И может статься, что уже завтра она не проснется, потому что все три фактора сделали свое дело. Даже короткий миг жизни стоил трех сотен лет в заточении, но Хэль намеревалась продлить его в десяти-, а то и столетия. Что бы для этого ни пришлось совершить.       Сделку с дьяволом она уже заключила – некуда падать больше.       – Возможно, существует способ, – загадочно начал Хаас, но, уловив что-то жесткое в направленном на него взгляде, тут же ускорил темп речи: – замедлить – не остановить этот процесс совсем. Но я не уверен.       – Если этот способ не имеет на обратном конце шанс, что я умру в процессе, не вижу препятствий.       Заинтригованно подавшись вперед, Хаас отложил свиток, который держал в руках, в сторону и пожевал губами. Что именно крутилось в его голове, Хэль не могла сказать точно, но он смотрел на нее почти так же, как смотрел Эрвиг, когда вынимал кристалл из груди. И ей совсем не нравилось ощущение, возникающее при этом.       Только выбора особо не было.       – Обсидианы, – каким-то благоговейным тоном произнес Хаас. – Мне нужны обсидианы.       – На Раансу их не добывают?       Конечно, никакого понятия о том, что вообще имелось в соседнем мире, Хэль не имела и не представляла, что такого ценного в каких-то камнях, пусть и драгоценных, но выражение лица Хааса сейчас было крайне… сумасшедшим. Он говорил о них так, словно это был какой-то божественный дар.       – Не эти. Мне нужны голубые обсидианы, которые носила Илисса.       Напрягшись от одного упоминания имени (хоть и пока что особого просветления в голове не наступило), Хэль уточнила:       – Что в них такого?       – Они… – задумчиво цокнув языком, Хаас, кажется, пытался решить, как много стоит рассказывать, – Илисса не снимала их десятилетиями. Они впитали в себя большую часть её энергии.       – Если тебе нужна её сила, не проще каким-то образом вытянуть её у Эрвига? – все еще плохо понимая, что происходит, задала очередной вопрос Хэль.       Иномирянин скривился: то ли от её недальновидности, то ли от мысли, что придется опять взаимодействовать с не самым дружелюбным существом.       – Это не то. Просто поверь на слово – все равно ничего не поймешь.       Раздавив желание сообщить, что если она сирена – создание, рожденное только с одной целью, – это еще не говорит о её глупости, она поджала губы. Не поймет так не поймет: это не её дело. У нее есть куда более значимые проблемы.       – Как это поможет мне?       – На тебе её метка, – каким-то образом Хэль поняла, что речь идет о бабочке, к которой вдруг прикипел взгляд Хааса. – Есть вероятность, что именно её сила не даст тебе погибнуть: для чего-то же ты была выбрана.       Если не для того, чтобы просто провести Эрвига в то святилище – подумалось Хэль. А теперь она, в общем-то, свое дело сделала, поэтому может смело помирать. Больше Илиссе от нее явно ничего не надо. Вряд ли у той были другие планы на неизвестную сирену.       – Почему именно обсидианы? Во дворце масса вещей. Наверное, – неуверенно добавила она, вспомнив, что как таковых личных вещей здесь почти не осталось.       Если то, что рассказывал о гибели родителей Эрвиг правда, все должно быть уничтожено. Если Трехликая действительно ненавидела собственных «детей», вряд ли она оставила хоть что-то, что им принадлежало. Что-то, что могло сохранить их силу и помочь вернуться.       Иначе бы Эрвиг уже давно этим воспользовался.       – Обсидианы всегда были её личным камнем. По силе они не сравнятся ни с чем.       Обхватив острые колени руками, Хэль отстраненно провела тонкими пальцами по сухим чешуйкам на щиколотках, царапнула почти прозрачную кожу, наблюдая, как выступает капля лиловой крови. Она может и стала внешне ближе к людям, но внутри все по-прежнему. Даже там – «зверь» никуда не пропал. Он просто ждет, запертый тем, кто наблюдает за её действиями: стоит лишь оступиться, и она вновь станет монстром. Куда более страшным, чем все сирены, потому что они хотя бы разумны.       Она – нет.       – И где они сейчас?       Собственный надтреснутый голос она даже не узнала – он прозвучал где-то далеко. Или это она находилась далеко от этой спальни, смотрела на сгорбленную фигурку в алом шелковом платье на тонких бретелях, не узнавая. Золотые и белые пятна плясали перед глазами. Это все равно что предательство, только странно, что она вообще о подобном думает: какое ей дело. Сирены пусты. Сирены не имеют сердца. Сирены убивают, не задумываясь.       И обычная кража чего-то ценного – возможно, даже не материально – для них ничто.       Но перед глазами вставало бледное лицо, на котором впервые за дни знакомства появилось что-то кроме раздражения и недовольства. Что-то очень уязвимое, хрупкое и странное. Что-то, говорящее, что перед ней живое существо, еще не забывшее, как это – чувствовать. Или же только-только вспомнившее.       Ей казалось – она смотрит на собственное отражение (если бы оно вообще у нее было), только глаза у него темные, почти черные, и черты мягче.       Тишину, заполнившую все, разрушил не ответ Хааса, который так и не был произнесен, а шум резко распахнувшейся двери: от удара о стену на пол осыпалась мелкая каменная крошка. Отстраненно подумалось, что дворец разнесет не иномирянин, и даже не она сама, слишком любопытная, а почему-то излишне взбудораженный Эрвиг, крепко держащийся за проем и тяжело…       Стоп. Эрвиг?       Будто бы очнувшись от дурного сна, Хэль моргнула и выпрямилась в постели, уставившись на буквально ввалившегося в спальню Эрвига, едва держащегося на ногах. Это ощущалось и в том, как побелели его пальцы, цепляющиеся за ошлифованный камень, и в том, как он привалился к стене. И даже в том, как глотал сухими, потрескавшимися губами воздух.       Его обычно лишенное румянца лицо сейчас выглядело землисто-серым, под глазами залегли такие тени, что еще немного, и линии черепа будут читаться даже без снятия кожи. На висках проступил четкий рисунок вен, где-то прерываемый ссадинами и запекшимися струйками крови. Судя по всему, был удар по левой стороне головы – светлые волосы там слиплись и окрасились багрово-черным. На груди красовалось несколько свежих глубоких порезов, задевших даже часть той метки, что заинтересовала Хэль еще при первой встрече: неясный рисунок у самого сердца. У самых ключиц кожа была содрана и, если бы это было другое место, часть плоти бы тоже отсутствовала. Здесь оказалась задета только кость.       Сирены. Эрвиг определенно встретился с сиренами.        – Вон, – практически прошипел он, пристально смотря на Хааса, который заинтересованно осматривал его не слишком презентабельный вид.       Тот непонимающе склонил голову.       – Ты утратил последние крупицы вежливости?       – Я сказал «вон»! – все таким же шепотом, но уже куда более яростным, приказал Эрвиг.       Хэль, встревоженно наблюдающая за ним, была готова поклясться, что если бы его резерв не был так истощен, на месте спальни бы сейчас красовался кратер. Энергия исходила от него густыми, тяжелыми толчками. Счастье, что не в сочетании с силой.       Похоже, Хаас тоже это ощутил, потому что быстро оставил пререкания и с видом оскорбленной невинности выскользнул в коридор. Захлопнувший за ним с ноги дверь Эрвиг все же оставил стену, которую так успешно подпирал, и, сделав несколько медленных шагов (наверное именно так ходила и она, не привыкшая к ногам) вперед, практически рухнул на постель.       Имея все основания переживать за собственную сохранность, Хэль подтянула ноги под себя и, держась на расстоянии от прикрывшего рукой глаза Эрвига, осторожно, почти шепотом, поинтересовалась:       – Что произошло?       Практически впервые – без сарказма. Что-то было не так и вряд ли это только последствия встречи с сиренами. Другими сиренами: в отличие от своих «сестер» Хэль вообще никак не проявила своей сущности при знакомстве и в дальнейшем сосуществовании. Если не брать во внимание ментальное воздействие, но там… несколько иное. А теперь, похоже, Эрвиг столкнулся с настоящими, не имеющими к нему интереса кроме природного, сиренами. И выжил только благодаря собственной крови.       Не отнимая согнутой руки от лица, будто бы не ей, а самому себе, Эрвиг произнес:       – Все закончилось.       Фраза, ожидаемо, ничего не прояснила. Потеребив край свободного платья, Хэль уточнила:       – Что именно?       Эрвиг медленно выдохнул и сел на постели, опираясь руками за спиной. Чувствовалось, что держаться в любом положении, кроме горизонтального, ему трудно, но что-то внутри не давало ему просто лежать. Взгляд темных глаз, обращенный на нее, сейчас был каким-то сумасшедшим, больным. И возможно впервые за долгое время Хэль стало страшно – не за себя.       Она даже бездумно подняла руку (совсем не понимая, зачем), но спешно вновь вцепилась в алый шелк. Потому что Эрвиг заговорил, заставляя все внутри оледенеть.        – То, ради чего я вернулся в Бездну. Ради чего ушел. Все, – он запнулся, видимо, не зная, как правильно выразить это.       Но Хэль уже не требовались объяснения. Разве что только одно.       – Ты их собрал? – и, даже не дожидаясь подтверждения, потому что видела его в почти непроницаемых темных радужках, спросила о более важном: – Как? Ты ушел пару часов назад.       – Бездна живет по собственным законам. Потому что здесь существуют те, кому отмерено слишком много времени.       Те, для кого единственное развлечение – наблюдать за жизнью на поверхности. Те, для кого чужие столетия лишь сутки. Потому что иначе можно сойти с ума.       Все это Эрвигу уже не требовалось ей объяснять. И, хотя ей хотелось узнать, сколько же в действительности минуло времени на поверхности (когда ей тогда ждать новую алую декаду), сейчас это было второстепенным. Позволив собственным онемевшим губам слабо изогнуться в подобии улыбки, которая, как она надеялась, не походила на тот хищный оскал и заложенную в них создательницей эмоцию обольщения, Хэль отбросила все остальные слова, которые могла бы произнести.       Сейчас значимость имели только крупные золотые обломки скрижали, аккуратно выложенные из холщовой сумки, снятой со спины. Потому что даже если ей самой было плевать на чужие мечты и стремления, она могла ощущать эти предвкушение, нетерпение и неверие. Могла почти физически дотронуться до них.       И понять.

***

      Дрожь в пальцах унять удавалось с трудом. Обломки с неровными краями, высыпанные на постель, требовали скорее прикоснуться и совместить их. Как именно, удавалось догадаться только по тому, что в некоторых местах они были старательно отшлифованы по бокам, что говорило – это внешние стороны. Странные же символы, выбитые на поверхности, даже вот так, когда все части собраны, не распознавались совершенно: этого языка Эрвиг не знал. Что-то внутри неприятно скребло, заставляя усомниться в успешном завершении всего.       – Я думала, скрижаль будет больше, – выразила еще одну его мысль Хэль, царапнув длинным ногтем один из обломков. – Не маловато ли для той информации, которую ты искал?       Стиснув зубы, Эрвиг только молча подтолкнул два обломка друг к другу: ему и самому упорно казалось, что здесь есть какой-то подвох. Но во что еще он мог верить, если больше никаких подсказок родители не оставили? Дрожащие пальцы к соединенной паре поднесли еще кусочек. Сидящая рядом Хэль дополнила картину, используя оставшиеся детали.       Стоило только последнему обломку встать на место, зоны разлома пошли рябью, превращая раздробленную пластину в цельную, но все так же ничего не проясняющую. Золотистое свечение, зародившееся где-то в центре, в символе, напоминающем поднятые крылья птицы, сидящей на ограненном драгоценном камне, постепенно начало увеличиваться, захватывая соседние символы. Эрвиг неотрывно наблюдал за этим действом, бессознательно вцепившись в ладонь сирены, так и оставшуюся лежать на покрывале рядом со скрижалью. Хэль на это ничего не сказала, по всей видимости, тоже поглощенная происходящим.       Постепенно свечение заполнило все символы и… подняло их в воздух, закручивая в маленький смерч, который вдруг начал набирать скорость, расти и хлестать уже ощутимыми потоками воздуха. Но когда Эрвигу начало казаться, что еще немного, и смерч заденет его лицо, тот просто взорвался, на миг ослепляя, оставляя все в сверкающей белизне, искрящейся золотом.       А когда зрение вернулось, хоть и перед глазами все еще висела какая-то неприятная дымка, Эрвиг непроизвольно стиснул холодные пальцы сирены в руке еще сильнее. Потому что на расстоянии половины рха перед ним зависли буквы. На этот раз – знакомые, но сбивающие с толку.       «Поздравляем! Вы будете увековечены в перечне героев Альтерры под номером восемьсот пятьдесят один».       О каком агнусовом перечне вообще идет речь?! Эрвиг недоуменно нахмурился и свободной рукой попытался разбить светящуюся надпись. Та осыпалась гаснущими искрами, но на её месте появилась новая. И тоже мало похожая на то, чего он ждал.       «Я не сомневался, что ты именно настолько упрям, сын».       Подавив в себе желание буркнуть, что это семейное, с обеих сторон сразу, Эрвиг недовольно уставился на фразу, которая как-то издевательски мерцала. И снова повторил жест, чтобы разбить её.       «Или даже еще упрямее, чем я полагал».       Внутри начало разгораться раздражение: все эти попытки утопиться, напороться на неизвестных тварей Океана и стать для них ужином, предпринимались точно не для абстрактной болтовни. Сирену, похоже, тоже происходящее несколько озадачило.       – Скрижаль болтливая попалась? – фыркнула она, любуясь на зависшую в воздухе фразу.       Значит, она её тоже видела. Но ответить Эрвиг не успел – скрижаль это сделала за него.       «И сирена – крайне любопытная».       Обратная связь? Это еще меньше походило на то, что он ожидал. Но в чем-то даже устраивало больше – можно не пытаться разбивать каждый набор слов, надеясь добраться до нужного. Сохраняя все то же мрачное выражение лица, Эрвиг уточнил у вызывающего все большее любопытство предмета:       – Где информация?       Надпись моргнула, пошла рябью и сменилась на новую:       «Какая информация вам необходима?»       Если бы не необходимость получить то, ради чего все затевалось, пребывающий в состоянии крайнего напряжения Эрвиг бы сейчас определенно или подпалил скрижаль, или оправил в короткий полет.       – Про клинки.       Буквы снова замигали, поплыли, но на этот раз менялись дольше, словно бы скрижаль думала. Хотя это слово применить к бездушному куску камня, пусть и хранящему какую-то магию, не представлялось возможным.       «Вот что нашлось по запросу «клинки»: холодное оружие с коротким лезвием, которое может иметь физическую или энергетическую форму…»       – Хватит! – сорвался Эрвиг, почти готовый продемонстрировать эту «энергетическую форму» скрижали. – Иллюзорные клинки. В тебе должна быть информация об их использовании.       «А терпения у тебя – как у твоей матери: даже в остаточном количестве нет».       Скрижаль вновь вернулась к привычному тону, еще сильнее убеждая – она та самая и к её созданию приложил руку отец. Больше некому пытаться его воспитывать даже в столь немаленьком возрасте. И на таком расстоянии.       – И любви с всепрощением ни от кого не передалось, – процедил Эрвиг.       Слова замерцали, растворились и начали появляться друг за другом, формируя практически полотно текста. И с каждым новым символом, зажигающимся в воздухе, потребность наведаться за Грань и передать не менее пламенный привет отцу, чем оставил он сам, все усиливалась.       «Ты, как и твоя мать, оказался очень предсказуем, Эрвиг. Я знал, что ты будешь искать способ воспользоваться подаренным оружием, которое не следовало тебе вживлять. Но это бесполезно. На Альтерре не существует ни одного информационного источника, как и нет упоминаний о мире, откуда были взяты клинки. И в этой скрижали ты тоже ничего не найдешь – я прекрасно знаю, что ты сделаешь, если научишься с ними обращаться. Достаточно того, что совершили мы с твоей матерью: тебе сделать того же не позволим. Забудь о своей мести и позволь себе жить – это единственное, чего мы для тебя хотели и о чем просили».       Последняя пара слов врезалась клеймом в мозг. Просили.       Они просили.       Стиснув зубы, Эрвиг отшвырнул проклятую скрижаль. Просили. Так вот к чему был этот анабиоз. Вот к чему был блок на памяти. Вот почему он выжил. Они просили!       Даже гобелен, висящий на стене, удар не смягчил – скрижаль разбилась на множество мелких обломков, которые теперь точно никто воедино не соберет. Но в этом никакого смысла уже не было: из нее исчезли последние крупицы магии. Как из Эрвига – остатки надежды. Он тяжело дышал и сверлил безумным взглядом стену, ощущая в себе сейчас лишь одно желание: разнести всю Бездну, чтобы хоть так выпустить те клубы боли, внезапно образовавшиеся внутри. Потому что все, во что он верил, к чему стремился, оказалось пустышкой.       Насмешкой отца, пытающегося защитить межмирье. Опять, только межмирье.       Это проклятое место, которое ему, видимо, оказалось дороже, чем собственная семья. Отец пытался защитить сотни тысяч существ, населяющих межмирье. Существ, которым плевать на все, что происходит. Которые будут жить, когда его мать мертва. Когда он сам – неизвестно почему остался жив. Отец пытался защитить существ, в числе которых боги: те, кому верят, на чье правосудие уповают. Но они – еще более прогнившие, еще более мерзкие, чем те, кто божественной силы не имеют.       Левая ладонь горела огнем, но совсем не отрезвляющим: пальцы, сжатые в кулак, резко разжались скорее неосознанно, чем для попыток унять этот жар. И на ладони вспыхнул сгусток черного дыма, потрескивающий мелкими серебристыми искрами. Эрвиг не знал, что это, и совершенно не осознавал, что оно абсолютно материально. В бессильном сумасшедшем отчаянии он швырнул этот сгусток в ту же стену, что и скрижаль.       Грохот, раздавшийся в следующую секунду, лишил его слуха. Белая вспышка, поглотившая все – зрения. И только тяжелый холод, давящий на левую половину груди, плечо и, кажется, щеку, говорил, что он сам еще пока жив. В висках пульсировала кровь. Все, что набирало обороты где-то в районе солнечного сплетения, кажется, с этим непонятным черным сгустком, исчезло. Возможно, точно так же взорвалось.       – Мама не г… кх-кх… говорила, что кидаться, – фраза прервалась попыткой сделать глубокий вдох, – всякой гадостью опасно?       Тяжелое и холодное вдруг стало чуть легче, и, сумевший повернуть голову, чтобы теперь упираться в матрас (похоже, он упал на спину в момент взрыва) не виском, а затылком, Эрвиг увидел бледное лицо сирены, лежащей на нем и попытавшейся приподняться на трясущихся руках.       – Мама вообще ничего не говорила, – сиплым голосом сообщил он, закрывая глаза.       Судя по тому, что тяжелое и холодное вновь оказалось где-то на груди, Хэль пытаться поддерживать себя на весу устала. Но сейчас это совсем не волновало.       Его вообще уже ничего не волновало, кроме одного – все оказалось бессмысленно.