Я стану твоим медикаментом

— Жар? — апатично переспросили. — Несмешная шутка, Лайт-кун. — Я могу сказать тебе то же самое, Рюдзаки. Лайт понимал, что их затянувшийся разговор рано или поздно привлечет нежелательное внимание, и не ошибся. Однако прекращать диалог он не спешил, хотя краем глаза заметил, как отец и Моги заинтересованно повернули головы в его сторону. — Перестань вести себя как ребенок, надоело. Я не поверю, если ты скажешь, что больше никаких неприятных симптомов у тебя нет. Рюдзаки пару раз задумчиво постучал пальцем по колену, а после скрестил руки и устало положил на них голову, чуть прикрывая глаза. Возражать он не стал лишь по одной причине: отчего-то ему было весьма занимательно наблюдать за Лайтом, раздражающимся с каждой секундой все больше, чей недовольный взор так усердно жёг кожу. Ощущения были схожи с бенгальским огнём: едва только тот смотрел на него так, внутри всё начинало искриться, забавно царапая грудную клетку. Конечно, L было намного легче думать, что этот странный экстаз был вызван лишь чувством превосходства над подозреваемым, нежели чем-то другим, более значимым. Он очень любил доводить, казалось бы, вечно сдержанного идеального во всех аспектах жизни юношу до состояния мелкой дрожи в пальцах, и хоть сам себе в этом никогда не признается, это правда. В такие минуты лицо Лайта становилось другим, изменялось до неузнаваемости. Словно тот становился другим человеком. Словно это был... — Рюдзаки, ты слышал, что я только что сказал? Лайт раздосадовано выдохнул, возведя глаза к потолку, когда прочитал по мутным от задумчивости и постоянного недостатка сна глазам отнюдь не тот ответ, который хотел бы. — Так, мне это надоело. Вставай, — сказали внезапно резко. Он резво направился в сторону лифта, попутно наматывая на руку цепь до максимума, чтобы Рюдзаки уж точно не смог (или просто не успел) показать свой сложный характер. — Что? Зачем, Лайт-кун? L едва успел соскочить, а не упасть с кресла, после чего поспешил нагнать того, только чтобы наручник перестал жгуче впиваться в кожу. — Лайт, успокойся. — Соитиро подорвался на диване и, отбросив отчёт на стол, быстро подошёл к остановившемуся на оклик сыну. — Объясни, что происходит. — Ничего страшного, пап, — с нотками иронии сказал Лайт, обернувшись. — Просто величайший детектив столетия может потерять сознание прямо сейчас, если, наконец, не признает, что ему необходимо оказать должную помощь. Мы будем у себя. Как только металл перестал давить на запястье, Рюдзаки незамедлительно обхватил цепь со своей стороны и с силой потянул на себя. Он упёрся ногами в пол, отклонился назад для лучшего баланса, готовый к перепалке на этот счёт, но Лайт, который уже собирался было продолжить свой путь, только скептично взглянул в его сторону. — Лайт-кун, я никуда не собираюсь идти. Мы покинем штаб только после того, как найдём стоящие улики против Киры или его последователя. — Знаешь, Рюдзаки, в сложившейся ситуации я сильнее, поэтому при необходимости смогу сдвинуть тебя с места другим образом. Лайт резко дернул цепь, отчего L по инерции последовал за ней, а Соитиро едва успел отойти в сторону, избежав столкновения. Чудом удержавший равновесие Рюдзаки, находясь в полусогнутом состоянии, поднял на юношу по-звериному яростный взгляд, от которого у любого бы по спине пробежались мурашки и отнюдь не от удовольствия. Лайт поначалу тоже испытал легкий страх за свои живот и лицо, где пока не было синяков от точных ударов ноги, но вскоре он сошёл на нет по очень простой причине — при всем своём желании тот не мог нанести ему серьезных увечий. По крайней мере, сейчас. — Идем, Рюдзаки, — предпринял уже более мягкую попытку уговорить Лайт. — Ты должен понимать, что я прав. L явно не был доволен тем, что придется подчиниться, о чём ясно свидетельствовал убийственный взгляд, которым он пытался испепелить стоявшего на своем оппонента. Однако по прошествии нескольких секунд он медленно моргнул и относительно выпрямился, чтобы показательно отпустить цепь, а заодно спрятать руки в карманы. Несмотря на готовность следовать за шатеном, тёмные глаза до сих пор искрились злостью, только вот тот, к кому она была обращена, казалось, не замечал её. Наоборот, Лайт облегченно улыбнулся, а после повел своего соседа по комнате к лифту. Он из принципа не захотел оборачиваться к отцу, на лице которого застыла гримаса недоумения и сильного раздражения, грозившегося вот-вот превратиться в ярость. Их зрительный контакт по определению не приведет ни к чему хорошему. Лайт нажал на кнопку и ненароком ещё раз окинул взглядом вставшего рядом человека, что понурил голову и заметно прикрыл глаза. Как только двери открылись, он крикнул полицейским «Удачной работы» на прощание. *** — Думаю, не стоит говорить, что было бы лучше снять наручники. Лайт закрыл на замок дверь номера, где ему придется безвылазно находиться как минимум остаток этого дня. Он обернулся к смирившемуся со своим не радостным положением Рюдзаки, чей вид говорил сам за себя. — Если это план, согласно которому ты сможешь выбраться из здания, то, поверь, он неудачен. — Еще скажи, что это я вызвал у тебя жар, — спокойно ответил на своеобразную подколку Лайт, мягко подталкивая вяло плетущегося L. — Справишься сам? — Разумеется. Вопреки утвердительному ответу, тот неопределенно застыл на месте, даже не перейдя порог ванной комнаты. Обеспокоенно нахмурив брови, стоящий позади Лайт уже собирался окликнуть его, но это намерение словно почувствовали спиной. Рюдзаки, плечи которого зябко передёрнулись, с рычащим вздохом понурил голову, а затем неспешно развернулся. В руке у него был маленький ключ, с чьей помощью оба запястья оказались освобождены от наручников. Такой расклад очевидно не пришелся тому по душе, но Рюдзаки не был бы собой, если бы позволил эмоциям взять верх над здравым смыслом. Всё же сейчас стоит признать — будет намного удобнее, когда ни ему, ни Лайту не придется подстраиваться под другого по скорости передвижения или количеству шагов, на которое один мог отдалиться без каких-либо неудобств для второго. Едва усмехнувшийся Лайт с тихим торжеством взял ненавистную вещицу и направился к чужой тумбочке, чтобы положить ту в верхний ящик. Конечно, ему бы хотелось оставить её там пылиться навсегда, но такого явно не случится в ближайшее время. — Лайт-кун.. Он обернулся на тихий зов не сдвинувшегося ни на шаг Рюдзаки. Тот словно за одно мгновение потерял все оставшиеся силы: согнувшись сильнее обычного, ему приходилось немного придерживаться руками за косяк, видимо, в страхе упасть. Лица увидеть не удалось из-за тени от чёлки, зато по приоткрытым из-за недостатка воздуха губам нетрудно понять, что температура чужого тела повысилась ещё как минимум на градус. — Пожалуйста, не открывай окно. — Хорошо. Тебе холодно? Последовал вялый кивок, после которого Рюдзаки, содрогнувшись ещё раз, скрылся в ванной, откуда почти сразу же стал доноситься шум воды. Лайт же в этот момент достал из-под кровати аптечку первой помощи. Он запомнил, где она находилась, еще с первой драки в их номере. Тогда сильнее пострадал сам Лайт, а L отделался двумя синяками — именно он и сказал Ватари оставить кейс в апартаментах на случай, если здесь произойдёт еще одна перепалка. Пальцы быстро перебирали пачки бинтов, разного рода таблетки и сиропы, множество пластырей, ища необходимые средства. Наконец на глаза попался ртутный градусник, а вместе с ним и жаропонижающее. Выложив всё это на покрывало, Лайт задвинул аптечку обратно, а затем поднялся с корточек. В руках оказалась упаковка, которую тот быстро перевернул, желая прочитать, при каких случаях данное лекарство применяется, после чего оттуда был извлечен блистер. Обдумывающий взгляд ненадолго задержался на красных таблетках, тогда как в голове взвешивались два решения, одно из которых практически сразу опустило чашу весов в свою пользу. — Лучше не стоит давать ему их прямо сейчас, — пришел к окончательному выводу Лайт. Он подошёл к тумбочке со своей стороны кровати, откуда первым делом убрал недочитанную книгу для освобождения пространства. Внимание задержалось на ещё не открытой бутылке с водой. Вот теперь-то пришло осознание всей сложности сложившейся ситуации. Проблема заключалась не в самой воде, как могло бы показаться, — Лайт без раздумий поделится ею, — а в том, что она рано или поздно непременно кончится. — Похоже, Ватари так или иначе придется беспокоить. Или мне придется каждый раз с боем отстаивать свое право на выход, даже если я собираюсь просто принести попить или поесть, — раздосадовано выдохнул он, скрестив руки на груди. В любой другой момент Лайт бы посмеялся над этой глупостью, которая наверняка окажется действительностью в ближайшем будущем, но сейчас были не те обстоятельства. Скрип двери вынудил его обернуться. Вид Рюдзаки не внушал ничего хорошего. Он выглядел худее вчерашнего, ещё недавно бледная кожа приобрела красноватый оттенок из-за теплого душа, а лицо не выражало ничего, кроме усталости. Шаги стали медленными, едва слышимыми, и дело было вовсе не в мягком ковре. Словно тонким ногам стало вдруг сложно держать на себе вес детектива, который, казалось, заснет, не успев дойти до шкафа. Лайт вдруг насторожился — такое в самом деле могло произойти, ведь однажды ему уже доводилось видеть подобное "представление". Он поспешил подойти поближе, чтобы в случае чего-либо подхватить, либо просто подстраховать Рюдзаки. — Лайт-кун... — L тяжело опёрся одной рукой на открытый им же шкаф и застыл, хрипло дыша через приоткрытый рот. — Ты же не проветривал номер? — Нет, — отрицательно качнули головой. — У тебя озноб. Лайт сочувственно смотрел на того какое-то время, но, наконец, поняв, что чужое сознание больше не в состоянии побудить даже к простому действию без содрогания всем телом, аккуратно сдвинул Рюдзаки чуть в сторону и принялся торопливо копаться в ящике с одеждой. Найдя хлопковую кофту вместе со штанами, в которых последний спал, он повесил комплект на руку для большего удобства, а затем достал ещё кое-что. — Надевай. Лайт спокойно протянул заторможенно реагирующему L чистое нижнее белье. Тот взял его, без какого-либо смущения перед стоящим в паре десятков сантиметров юношей снял с бедер полотенце и надел на себя. Не медля, Рюдзаки направили к кровати, но лечь не позволили, взяв за предплечье, а в ответ раздался разочарованный стон. L развернулся, чтобы спросить, почему он просто не может опуститься на постель, но Лайт был очень проницателен. — Выстави руки вперед. Сказанному без вопросов последовали, не задумываясь, зачем именно это было нужно, и какова была растерянность Рюдзаки, когда Лайт стал быстро, но в то же время осторожно надевать на него легкую кофту. — Лайт-кун, я могу одеться самостоятельно, спасибо. Он постарался придать голосу достаточное количество уверенности или, на крайний случай, раздражения, но получилось уж слишком неубедительно. Захотелось зарычать от собственной слабости. К сожалению, сил хватило только на тихий скрип зубами и прерывистый выдох. — Я в этом не сомневаюсь, — спокойно заверил тот, после чего напоследок дёрнул чужую кофту вниз, чтобы ткань удобнее села по немного влажному от душа телу. — Только тогда процесс затянется на несколько минут. А тебе этого явно не хочется. Со штанами они справились несколько быстрее, чем ожидалось, но считать дело сделанным пока рано. Лайт взял почти забытый в веренице последовательных дел градусник, встряхнул его. Он бережно потряс за плечо Рюдзаки, который уже укутался в одеяло с головой, а когда тот взглянул на него затуманенным взглядом, показательно покачал прибором из стороны в сторону на уровне своего лица. Руку нехотя высунули, и в ней сразу оказался градусник. Лайт доверил остальное L, сам же пошел к терпеливо стоящей бутылке с водой с намерением открыть её. — Лайт-кун… Мне холодно. — Потерпи, я ничего не могу с этим сделать. «Я вру. Конечно, я знаю способ согреться, но ты будешь против любых моих прикосновений». Лайт поставил бутылку на место, а затем вернулся к другой половине кровати, встал рядом и считал про себя секунды до полного измерения температуры. — Почему ты не можешь дать мне жаропонижающее? — просипел L, поджимая ноги к груди как можно плотнее. — Я могу расценить это как попытку убийства путём бездействия. — Не говори ерунды, — ответил Лайт без капли раздражения. — Я не даю его тебе лишь потому, что в первые сроки заболевания организм должен сам бороться с вирусами. Если ты сейчас примешь лекарство, твоя иммунная система ослабнет ещё больше, а это повлечет за собой более серьезные болезни, чем жар. Он выдержал небольшую паузу, чтобы перевести дыхание, затем с легким весельем продолжил: — Ты не умрешь только из-за повышения температуры, Рюдзаки. — У меня прямо противоположные суждения, Лайт-кун. Мне ещё никогда... не было так плохо. — Хочешь сказать, у тебя ни разу не было жара? — недоверчиво спросил тот, приподняв одну бровь. — Нет, — честно ответили, а после шумно сглотнули. — В детстве было только ОРВИ, больше ничего. Лайт даже не знал, что сказать после такого. При том образе жизни, который ведет Рюдзаки, его организм должен быть крайне уязвим ко многим болезням из-за банального недостатка свежего воздуха и солнечного света, но все оказалось ровно наоборот, — если не брать в расчет непереносимость кожей малейшего холода. Это действительно вызывало сильное удивление, по крайней мере, у него уж точно. Он перестал развивать в голове эту тему так же быстро, как начал, напомнив себе о более важной работе, чем бесцельное размышление. Лайт бесшумно выдохнул и попросил у Рюдзаки градусник. Тот завозился, зашуршал простынёй, но в конце концов просунул прибор из-под возвышения, только что образованного одеялом. По такому поведению Лайт понял, что озноб бил по L с такой силой, что высунуть руку для него приравнивалось к подставлению её под ледяную воду. И это определенно не успокаивало. Он взял медицинский инструмент, неуверенно нахмурившись, а когда увидел отметку, напротив которой остановилась ртуть, губы поджались сами собой. — Тридцать восемь и два, — размеренно озвучили, всё ещё не отрывая взгляда от красного столбика. Лайт в задумчивости начал несильно постукивать градусником по ладони. Он опустил глаза на сжавшегося от холода Рюдзаки. Тот сейчас выглядел абсолютно слабым и беззащитным, а оттого притягивал внимание больше, чем когда-либо до этого. Внутри зародилось до боли сильное желание прижать к себе, вцепиться в хрупкие, дрожащие плечи, чтобы никогда не отпускать от себя, согреть своим дыханием, без страха касаться нежной кожи, поглаживать её в качестве утешения или с целью зажечь интерес, исследовать изгибы стройного тела своими губами, принося удовольствие. Однако всё это было в такой недосягаемости, что Лайт уже почти смирился с чувством, постоянно разгорающимся внутри, как только L просто заводит с ним разговор на отдалённые от расследования темы, либо в те редкие моменты, на протяжении которых тот смотрел в его глаза без той искры подозрения, что до сих пор причиняла боль, сравнимую с уколом иголки. «В данный момент у меня появилась возможность сделать часть из желаемого, преподнеся это таким образом, словно подобные действия обычны во время болезни, — подумал Лайт, откладывая градусник на стоящую сбоку тумбочку. — К тому же, я не совру таким образом, а скажу правду». Он принялся обходить кровать по периметру, пока не дошел до своей половины, где было скомкано покрывало, снятое второпях. То было спокойно перенесено на расположившееся у шкафа кресло, в котором Рюдзаки любит сидеть исключительно днем. Ответом на вопрос "почему именно днем" послужило короткое объяснение от последнего, гласившее, что в это время суток легче всего рассматривать вчерашние действия и промахи с изменившейся за время сна точки зрения. Для Лайта подобные слова звучали глупо, если не абсурдно, однако своего мнения он не высказал, деликатно промолчав и кивнув головой в знак якобы понимания смысла сказанного. Возня позади вывела мысли из внезапно проявившихся на пленке памяти воспоминаний. Лайт оглянулся назад, чтобы выявить причину звука. Когда из его легких вырвался неутешный вздох, ему пришлось вернуться обратно, чтобы любезно передать бутылку с водой Рюдзаки, который настолько не любит просить помощи, что пытался, не вставая со своего места дотянуться до необходимого на другом конце кровати. — Скажи, только честно, — попросил Лайт после того, как лёг рядом, — сколько ты не спал? Рюдзаки, отпив пару глотков, плотно закрутил крышку и отдал бутылку. Он так усердно кутался в плотное одеяло, будто бы хотел стать его частью, но, к его большому сожалению, сделать это не удавалось. Ещё одним неутешительным фактом было то, что тепло никак не ощущалось кожей, которая уже начала покалывать время от времени. Из-за такой несправедливости L злился, а наряду с тем проникался острой тоской по тем дням, когда у него было нормальное самочувствие без противных судорог в конечностях. — Это разве имеет значение? — голос прозвучал приглушенно, тогда как прикрытые глаза устало смотрели на лежавшего напротив Лайта из-под навеса одеяла, куда тот полностью залез. — Да, имеет. Иначе я бы не спрашивал. Лайт старался не показывать своего напряжения, исходя из соображений не заставлять ослабленного Рюдзаки испытывать какие-либо сильные отрицательные эмоции в виде того же самого раздражения или полного отказа, проявляющихся у него в качестве защитного механизма. Стоит признать — играть спокойствие, граничащее с лёгким волнением, взамен показа настоящего внутреннего состояния получалось очень хорошо. Ещё в раннем возрасте мама заметила в нем актёрские навыки, когда тот с абсолютно невозмутимым лицом на вопрос о сестре ответил, что она делает наверху уроки, после чего будет готовиться к предстоящей контрольной, а потому просила её не беспокоить. На самом же деле Саю в тот момент гуляла с подругами, и если бы не упавший злополучный зонтик, который она задела при недостаточно осторожном входе в дом поздним вечером, никто бы не догадался о лжи Лайта. Конечно, он понимал, что не нужно было врать маме, но также ему не хотелось, чтобы сестра вместо прогулки с друзьями сидела дома, расстроенная внезапным отъездом отца в командировку. Кто бы знал, как сильно способность читать людей, как раскрытую книгу, и тем самым понимать, как именно нужно общаться с определённым индивидом пригодилась ему в жизни. — Шесть дней. — Сколько? — не поверил услышанному Лайт. — Ты совсем с ума сошёл, почему нельзя было попросить меня помочь? — Потому что ты уже помог мне единожды, второй раз мне такая помощь не нужна. Тело непроизвольно вздрогнуло от той злости, которую Рюдзаки вложил в свою фразу. В груди снова защемило, а на языке образовался неприятный осадок, в скором времени перешедший в горло, где с завидной скоростью образовался тугой ком. Несомненно, Лайт понимал, что виноват, однако услышать подтверждение этому в таком оформлении все равно было неутешительно. — Я же поклялся, что не повторю свою ошибку, — проговорили со срывающейся интонацией. — Моя цель — помочь тебе, пойми. — Нет. Я не позволю ни издеваться над собой, ни насмехаться, Лайт-кун, — прохрипел L, в глазах которого вдруг появился вызов. — Никогда больше. — По-твоему, то, что я сейчас делаю, издёвка над тобой? — не выдержал тот, резко приподнявшись на локтях. — Что на самом деле я занимаюсь этим от скуки, просто притворяюсь целый день, а внутри всё трепыхается от счастья и смеха? Таков я для тебя, Рюдзаки? Лайт уже не мог сдерживать рвущиеся на свободу эмоции: лицо исказила гримаса сильной боли, которая была вовсе не физической, сам он отрывисто дышал, покуда ладони сжались в кулаки от полного бессилия. Он вскочил с кровати, не различив по спрятанным во полутьме глазам реакцию на свои слова. Вполне возможно, что её и вовсе не было, но сейчас ему было абсолютно плевать на то, задел он L или нет. В данный момент хотелось только высказаться обо всём наболевшем за эти дни. — Ах да, — почти истерично усмехнулся Лайт, оборачиваясь к неподвижно лежавшему под одеялом детективу, — совсем забыл. Я же первый Кира, маньяк-психопат, убивающий ради понятной только ему одному известной цели, не так ли, L? Ты настолько зациклился на своем предположении, что видишь не меня, а Киру, независимо от того, что я делаю: читаю, ем или работаю. Даже сейчас тебя не заботит, что я могу делать всё это, просто желая помочь тебе. Посмотри же на меня хотя бы раз, как на того, кому ты небезразличен, а не как на убийцу, которым я никогда не являлся! Лайт почувствовал совершенно некстати выступившие на глаза слёзы и на несколько мгновений зажмурился, стараясь сдержать их, но после быстро пришедшего осознания, что происходящее больше ему не под силу, поспешил к выходу из номера, почти не различая, куда идёт. Он больше не мог здесь находиться. Желание быть рядом с Рюдзаки как рукой сняло, а на первый план вышло непреодолимое стремление уйти отсюда. Если раньше Лайт старался как-то подавить рвущие внутренности чувства, абстрагироваться от них, то сейчас даже пробовать не хотел. То опаляющее холодное безразличие, с которым к нему последние дни относился Рюдзаки, ежедневно резало его натянутые, как струны, нервы один за другим. А сегодня острое лезвие добралось до последнего, и когда это произошло, прежнее самообладание с оглушительным звоном разбилось на мелкие крупицы. Надев обувь, он вытер ладонью жгущую глаза влагу и открыл замок. Не обернуться, напоследок, было простой задачей — после такого видеть Рюдзаки в каком бы то ни было виде абсолютно не хотелось. Лайт вышел из номера, напоследок довольно сильно хлопнув дверью. L остался лежать под одеялом, даже не высунув голову, чтобы проверить, ушел ли тот на самом деле или это было просто хорошо отработанное представление. Он не ожидал такой бурной реакции от по большей мере сдержанного юноши, однако своей вины из-за произошедшего не испытывал. Рюдзаки ощущал только постоянную дрожь, а вместе с ней и сковывающий конечности холод, который, кажется, стал сильнее и безжалостнее.