Я стану твоим медикаментом

Рано или поздно в жизни каждого наступает момент, когда кажется, будто время замедлило свой ход в два или даже в пять раз. Чаще всего подобное происходит при посещении тебя скуки — всем известным "товарищем", что приходит без предупреждения, крадучись подбирается все ближе, в конце концов садится на плечи и не покинет твою уютную только для него компанию, пока ты не придумаешь себе должного занятия хотя бы на несколько часов. Однако бывает и такое, что даже когда в расписании есть дела, необходимые к выполнению за как можно более короткий срок, стрелки часов наотрез отказываются переползать с одной цифры на другую. Иногда это радует, ведь время дает возможность сделать что-то еще, может, даже более полезное, чем ежедневная рутина, но чаще всего такая заторможенность раздражает. Лайту под стать был именно второй вариант. Он не замечал, как после всего пары кликов мыши по полицейским документам его взгляд быстро перескакивал с досье возможного подозреваемого на часы в углу монитора. И каждый такой раз казалось, что прошло не менее получаса, когда на самом деле — не более трех минут. Это не позволяло сосредоточиться на работе — приходилось по несколько раз перечитывать одни и те же строки, в которых он все равно не наблюдал ничего, что было бы способно заинтересовать его или Рюдзаки. «Рюдзаки, — потухший взгляд грустно опустился на клавиатуру. — Теперь ты, должно быть, доволен». Лайт закрыл глаза, медленно выдыхая. Так он пытался отвлечься от мыслей насчёт этого человека. К сожалению, тщетно. Но не только это удручало. Проблема (если можно так выразиться) состояла ещё в том, что ему было прекрасно известно, из-за чего время тянется, как резина, только вот сделать какие-либо действия, чтобы ускорить его ход, тот не мог. Точнее не хотел. Виной всему был никто иной, как L, отсутствие которого было слишком непривычным, а оттого давящим на разум. Несмотря на столь неприятные факторы, Лайт просто из принципа не наблюдал за последним после своего ухода. Прошло уже четыре, пять часов с того момента? Он не знал, да и не особо волновался по этому поводу. Сегодня был один из тех редких дней, когда злость полностью доминировала над остальными эмоциями, не позволяя им хотя бы на минуту занять лидирующее положение. Даже гнетущая тревога за Рюдзаки, который сейчас наверняка испытывает не самые приятные ощущения, не могла заставить прервать бессмысленные, по сугубо личному мнению Лайта, поиски и вывести наконец изображение происходящего в их общем номере на свой монитор. Вопреки всем этим частым позывам именно так и сделать, он продолжил открывать файлы с информацией о разных людях, ища хоть какую-то связь между ними и совершенными убийствами. «Мина Ямасита, — прочитали про себя очередное имя. — Жена погибшего не так давно Миродо, у которого случился сердечный приступ у шоссе Уэно Рут. Приводов в полицию нет, имеется одно административное нарушение за парковку в неположенном месте. Двое детей: Юки и Нарико, первому из них восемь, а другому семнадцать». Лайт слегка нахмурился. Что-то привлекло его в описании второго ребенка. Возраст? Скорее всего, ведь, — как L сам один раз сказал его отцу, — убийца с большой долей вероятности — подросток. Он без труда нашел более подробную информацию о девушке и первым делом на автомате взглянул на фотографию. Внешность была вполне приятная: длинные каштановые волосы, завязанные в высокий хвост, карие, почти черные глаза, бледно-розовые губы и чистая светлая кожа. Судя по приведенному ниже досье, она является законопослушной девушкой, не нарушавшей законы и, скорее всего, не убивавшей родного отца. «Должно же быть что-то, — Лайт тщательно впитывал каждое слово, немного прищурившись для большей концентрации. — Школа… Успеваемость… Друг детства: Натсуми Хирано. Это ведь подруга Мисы». — Пап? — Лайт развернулся на кресле в сторону сидевшего за журнальным столиком мужчины, который, прислонив к губам сцепленные ладони, глубоко задумался. — Да? — запоздало ответил Соитиро, опустив руки на колени. — Когда именно Миса вернётся в штаб? — Я не могу этого знать. Скорее всего, при первой возможности. — Врачи ведь сказали тебе, что она сможет покинуть больницу в течение пары дней. С того момента прошла неделя. — Не волнуйся, Лайт, — добродушно сказал пришедший с кружкой кофе в руках Мацуда. — С ней всё будет в порядке. Тот разумно предпочел не говорить свое настоящие отношение ко всему, касающегося навязчивой девушки, и взамен спокойно кивнул в знак согласия. Она нужна ему не для того, чтобы видеться или тем более встречаться. Он собирался расспросить её о Натсуми. Ведь если судить по словам последней, они лучшие подруги, следовательно, Миса могла видеться и с Нарико за какой-либо домашней посиделкой или во время прогулки. Лайту необходимо узнать, какая она, каковы ее увлечения, взгляды на жизнь, что ее раздражает и наоборот привлекает в людях и так далее. Собрать такую информацию возможно только с помощью Мисы, которая может по-дружески расспросить об этом Натсуми за чашкой чая у нее дома. Нужно лишь попросить об этом. Однако пока она в больнице, от этого не будет никакого толка. Соответственно, Лайту придется смириться с борющимися чувствами полной отстранённости от чего-либо и нетерпения продвинуться по делу Киры, только чтобы одно из них уже одержало победу, тем самым перестав отвлекающе биться в животе. — Мацуда прав. Может, врачи решили убедиться, что она полностью здорова перед тем, как позволить ей возвращаться к работе моделью, — предположил Соитиро. — Ладно, допустим, что так и есть, — выдохнул Лайт, а затем вновь развернулся к монитору. — Лайт, скажи, как там Рюдзаки? — вдруг спросил усевшийся рядом с шефом Мацуда. — По правде говоря, не знаю. Когда я уходил он был… — Лайт отчего-то запнулся, но после размеренного вздоха, продолжил: — в достаточно обычном для человека с температурой состоянии. — Он точно не против, что ты находишься здесь, а не под его присмотром? — Скорее всего. Он ведь сам меня отпустил. Технически, эти слова не были ложью. По крайней мере не полностью: Рюдзаки собственноручно снял наручники, даруя свободу. Только вот L определенно не предполагал, что всё обернется так, что Лайт покинет номер без разрешения, а он сам даже не будет удерживать его. Однако во избежание проблем, остальным вовсе не обязательно знать о таких нюансах. — Лайт, не хочу показаться навязчивым, — немного нервно посмеялся почесывающий затылок Мацуда, — но, хочешь сказать, Рюдзаки сейчас находится один в номере, а ты даже не наблюдаешь за его состоянием через камеры? — Всё в порядке, — спокойно заверил Лайт, начав быстро печатать. — Я позвонил Ватари и объяснил ситуацию. Теперь Рюдзаки не будет один, а к тому же ему окажут необходимую помощь во время моего отсутствия. Беспокоиться не о чем. «Хотелось бы мне самому поверить в свои слова. Чтобы больше не испытывать это пульсирующее чувство, не позволяющее мне не думать о нем. Как жаль, что в жизни всё не так просто. Единственный способ хотя бы немного успокоиться — взглянуть на него и убедиться, что он не корчится от боли или холода, а спит, пусть даже тревожным сном. Почему же я, несмотря на острое волнение, не хочу видеть его как можно дольше?» Ответ был очевиден. Пресловутая гордость, перемешанная со злостью, обращенной то ли на Рюдзаки, то ли на самого себя, служили неплохим вытрезвителем, мигом выбивая подобные желания из головы, но только на время. И Лайт не думал о возможной несправедливости своих суждений — он просто полностью подчинился эмоциям, как в тот раз, когда поцеловал L. Он несомненно понимал, как ошибся, поступив так, но отделаться от обиды за сказанные Рюдзаки слова не мог или просто не собирался. Всё же удивительно, что всего один человек способен вызвать у тебя два таких противоположных чувства, как нежность и презрение за промежуток времени, равный всего нескольким дням.

***

Рюдзаки с усилием открыл глаза из-за тихого хлопка двери. — Ватари? Что ты здесь делаешь? — У тебя температура, а значит за тобой требуется уход. Я здесь за этим. Пожилой мужчина аккуратно сел рядом со cкрутившимся от непреодолимого холода человеком. Тот крепко вцепился в одеяло в отчаянной попытке хоть немного согреться. Но надежды на эту теперь уже роскошь стали выцветать еще день тому назад, и теперь заворачиваться в кокон с подтянутыми к груди ногами стало чем-то вроде условного рефлекса. «Чёрт, — Рюдзаки слегка оскалился после очередного содрогания тела, — какие же отвратительные ощущения испытываешь во время болезни». — Ватари, я умру? — спросили на полном серьезе. И без того тихий голос приглушился еще больше из-за натянутого до самого носа одеяла, поэтому Ватари поначалу не совсем услышал вопрос. — Что за глупости? — добродушно посмеялся он после восстановления в голове слов воспитанника, а затем передал тому взятый с тумбочки градусник. — У тебя всего лишь повысилась температура, от такого не умирают. — Ртутная отметка в любой момент может пересечь критическую... — Тогда придется вызвать скорую, но я уверен, что до этого не дойдёт. — Почему… — Рюдзаки замолчал на полуслове и сжался сильнее, пропуская ещё одну волну дрожи через всего себя. — Почему ты не пришёл раньше? — Через камеры я видел, что здесь происходило. Ягами делал все правильно, поэтому причин для моего вмешательства не было. Давай, уже все готово. Ватари принял из подрагивающих рук градусник, недолго посмотрел на шкалу, а после положил обратно. — Тридцать восемь градусов. Ничего опасного для твоей жизни нет. — Ватари, из-за этого "ничего" я не спал почти шесть суток, — раздражённо проговорил Рюдзаки, чей стеклянный взгляд был устремлён в сторону входной двери. — Такой режим отрицательно сказывается на работоспособности мозга, особенно — если в нем постоянный недостаток глюкозы. — Давай будем честны, — Ватари важно поправил очки, — из-за жара ты не спал всего одну ночь, и то не полную, а остальные дни провел, бодрствуя уже добровольно. В крайнем случае ты мог выпить снотворное, однако решил не делать этого. — Лайт-кун. — М? — не расслышал мужчина и слегка наклонился к L. — Лайт-кун, — повторил тот более громко. — Где он? — Ягами вместе с остальными членами расследования находится внизу. — Он покидал здание? — Нет, — категорически ответил Ватари, качнув головой. — Сейчас у него в приоритете работа — отвлекается, только если в разбираемых Ягами Соитиро отчётах обнаружатся новые детали по делу Киры. Заметно покрасневшие глаза L расслабленно прикрылись, отчего пожилой мужчина тихо усмехнулся. Заметив легкое движение платиновых усов, тот разочарованно поинтересовался: — Я настолько забавно выгляжу в таком состоянии? — Конечно, нет, — размеренно выдохнул Ватари. Он заботливо положил ладонь на смятое со всех сторон одеяло и задумчиво посмотрел перед собой. — Меня немного смешит твоя наивность. — О чём ты? — искренне смутился Рюдзаки, сразу переводя настороженный взгляд на помощника. — Признай: ты привязался к нему, L. Пока только как к другу, но советую не заигрываться. Рюдзаки дёрнулся, как от электрического разряда, сразу же коря себя за неосторожность. От этих слов, произнесенных столь же уверенно, сколь и добродушно, какая-то часть него будто начала медленно плавиться внутри, выпадая тёмным осадком внизу желудка. Он знал это чувство, а потому ненавидел всей душой. Признавать, что в расчетах допущена ошибка, что сам он ошибался, приняв одно за совершенно противоположное, было самым худшим на его практике испытанием. Единственным утешением являлась огромная редкость такого "события". — Ватари, Лайт-кун — мой подозреваемый, — L придал голосу твёрдости. — Ни о каких отношениях не может идти и речи. — Однако я прав. Ватари, повернув к нему голову, вернул руку на своё колено и тяжко выдохнул. — Главная проблема заключается в тебе самом. Ещё когда ты был ребёнком, твоё упрямство всегда было на голову выше и шло впереди. Иногда это хорошо, но даже такое полезное качество может обернуться против человека. То, что он нужен тебе, видно по твоим поступкам, что уж говорить о нём самом. Именно он позвонил мне по поводу тебя. — Зачем? — слегка удивлённо спросил Рюдзаки, а затем подтянул одеяло повыше. — Попросил присмотреть и помочь в случае необходимости. Со своим выдающимся складом ума Ягами, безусловно, мог предусмотреть, что я уже направлялся сюда, но захотел лично убедиться, что ты будешь в порядке. Он уже понял и признал свои пристрастия, тебе же для этого, видимо, требуется больше времени. «На то, чтобы признать мой интерес к нему или вообще разобраться в происходящем?» — Какие у тебя предложения, Ватари? — тихо задали вопрос после непродолжительной паузы. — Зависит от того, чего ты хочешь добиться. Рюдзаки измученно закрыл глаза, а его палец рефлекторно оказался у приоткрытых из-за постоянного недостатка кислорода губам. Усиленные попытки собрать какие угодно мысли раз за разом оборачивались крахом, словно при построении карточного домика — одно неверное движение или лёгкое подрагивание руки рушило все до основания. Для успеха нужно было лишь сосредоточиться, но как такое возможно, если внутри все пульсирует и плавится от тревоги, подобно дешевому пластилину? Рюдзаки несильно сморщился и сжал бледными пальцами покрывало в очередном приступе дрожи. — Я не знаю, — срываясь ответил он, слегка жмурясь. — Я уже совсем не соображаю, всё перемешалось. Я абсолютно не понимаю, чего хочу и в чем нуждаюсь последние несколько недель. Мой разум… Больше не может диктовать мне верную последовательность действий. Он уже подвел меня один раз, следовательно, есть девяносто девяти процентная вероятность повторного сбоя. — Значит, попробуй оценить обстановку другим способом, — рассудительно посоветовал Ватари, а после вопрошающе посмотрел на плотно закрывшего глаза L из-под очков. — Но это наитие... Что если я ошибусь? Если всё пойдёт не так, как мне представлялось? — Все ошибаются, L. Пока не попробуешь — не узнаешь, прав ты на этот счёт или нет. Но ради желаемого иногда стоит рискнуть спокойствием, не так ли? Рюдзаки грустно молчал, не в состоянии подобрать что-то вразумительное. Однако Ватари, похоже, и не ждал ответа. Слишком много ранее неизвестного навалилось на L, последствием чего стало распирающее — отнюдь не приятное — волнение. В надежде избавиться от него он принялся бездумно то сжимать, то обратно разжимать покрывало. Словно это стало своего рода антистресс-игрушкой, которая, впрочем, не спешила выполнять свои функции. Такое проявление эмоций было неестественным, и Рюдзаки это понимал, одновременно радуясь про себя, что Ватари умиротворенно смотрит вперёд, и до его ушей не долетал раздражающий не хуже Мисы звук, когда ногти проходятся по поверхности плотной ткани. Тот как раз поднялся с места и развернулся к оторвавшемуся от своего занятия L, теперь удивленно смотрящему на него. Он важно поправил очки за дужку, а затем произнёс: — Идём, L. Тебя нужно помыть тёплой водой, после чего выпьешь жаропонижающее и постараешься уснуть.