Я стану твоим медикаментом

Следующий день в штабе почти не отличался от остальных: каждый делал то, что должен был. Моги разбирал нескладные кучи документов, данные которых могли бы пригодиться для продвижения расследования, Соитиро отбирал из них наиболее, по его мнению, полезные и тщательно перечитывал по несколько раз, записывая самое важное в отдельный блокнот, Лайт делал вид, будто ищет какие-либо наводки на самого себя в файлах компьютера, а Мацуда... Он чаще всего приносил всем кофе или обсуждал с шефом свои догадки по делу. Различие было лишь в одной детали: Рюдзаки не было на месте, и никто не знал почему. Кроме Лайта, конечно, которого, в принципе, не слишком волновало его отсутствие. Без L управлять остальными намного проще, да и не слишком-то надо напрягаться на тему «придумай рациональный ответ за пять секунд, иначе твой процент повысится на пару-тройку единиц». От скуки или же простого желания продлить удовольствие от власти над всеми, Лайт даже начал представлять будущее после того, как L не станет. Тот в любом случае не успеет найти что-то против него, следовательно, дело Киры будет вестись и дальше. Скорее всего, именно он, Лайт, займет место Рюдзаки, ведь больше подходящих на эту роль людей нет, после чего получит полный контроль над всей полицией, связь с Интерполом и ФБР. При всем этом доступе к любым организациям не только Японии, а всего мира ему станут известны все когда-либо пойманные и отпущенные за неимением улик преступники, имена которых никогда не появлялись ни на экранах телевизоров, ни звучали по радио. Строить новый мир будет намного легче, если главы всех государств будут поддерживать намерения Киры, а правоохранительные органы — способствовать истреблению ненужного человечеству мусора. Для этого потребуется чуть больше времени, но люди не идиоты — понимают, что Кира — тот, кто положит конец преступности, и не побоятся донести это до высших должностных лиц. Всё пойдет как по маслу, никто даже не успеет заметить, как быстро очистится мир, но сразу почувствуют, насколько приятно в нем станет жить. Лайта тревожило лишь одно: не пропадет ли в самом деле его интерес, лишись мир настоящего L? Весь этот тернистый путь, начиная от убийства Линда Л. Тейлора и до сих пор, они прошли бок о бок, с постоянным игровым азартом и потрясающим блефом. Да, ему так и не удалось узнать скрытного ото всех детектива до конца, и да, он совсем немного жалеет об этом. Может, если бы они тогда не поехали в дом Нацуми, а Миса не прикоснулась к нему обрывком страницы, все бы обернулось иначе? Может, сейчас он не продумывал бы план, где первым и необходимым для выполнения пунктом будет свести навязчивую девушку с Рюдзаки, а последним — смерть его (на данный момент) главного соперника. А что если всё обернется совсем не так, как представлял себе Лайт, и в новом мире люди, в конце концов устав от постоянной идиллии, начнут делать то же самое, что и раньше, только намного изощреннее и более жестоко? Ведь всегда есть те, у кого в тюрьме сидят близкие им люди или родственники, в которых они, несмотря на их непозволительные деяния, души не чают. Убить всех инакомыслящих Кира, разумеется, не может: получится, что он просто очередной палач, сметающий любого, кто скажет правительству слово поперек, а такой пагубной репутации точно следовало бы избежать. Однако насчет одного Лайт был уверен точно: Рюдзаки он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Как лучшего, неподражаемого по силе своего ума врага, как абсолютно непостижимого для понимания человека, как друга, которым Лайт ему так и не стал, и как любовника, искусно доведенного до отметки «я-ему-доверяю-ведь-он-не-может-быть-настолько-лицемерным». Он знал — замены Рюдзаки в этом мире просто не существует. Даже если Кире придётся бороться со всем Интерполом или очередным частным — и, конечно же, — одним из лучших детективом, это не будет и тенью того противостояния, которое было у него с L. То, как каждый из них усердно строил хлипкий мостик к другому, подбираясь ближе, осторожно, но в то же время невероятно смело и с необычайным риском для собственной жизни, которую противник может оборвать, как тонкую, не выделяющуюся ничем на первый взгляд нить, все-таки найденную среди переплетения сотни других. Один из них её уже нащупал, но держит в твердо сжатом кулаке, не решаясь сделать рывок, а второй не видит того, что висит в воздухе прямо перед носом. Лайт никогда не забудет их разговоры, заведённые только с целью выяснить слабости противника, его болевые точки, чтобы надавить на них для получения крупиц информации, не станет вырезать из памяти то щекочущее нервы чувство, когда их ежедневное изучение чужих повадок перетекло в запоминание любой мелочи от примерного времени пробуждения соседа по комнате до того, кто сколько раз посмотрит в окно. Его бархатистый тихий голос, гипнотизирующие темные, будто уставшие от жизни глаза, вечно взъерошенные, густые волосы цвета ночи и невероятно тонкая, прохладная независимо от температуры кожа с чарующим запахом спелой клубники и отголосками тянущейся карамели. Эти воспоминания будут поистине лучшими в жизни Лайта, он уделит им особый уголок памяти. Кира будет помнить тот день, когда детектив впервые появился в институте и они играли в теннис до конца своих дней, как и никогда не выбросит из головы тот вечер, когда Рюдзаки открылся ему полностью. Тогда им было по-настоящему хорошо и без искусного притворства. — Лайт? Проснувшись от глубоких размышлений, юноша несколько раз растерянно моргнул. Он и не заметил, как его подбородок опустился на сцепленные ладони, а глаза задумчиво сверлили поверхность стола, лишившись какого-либо блеска. Видимо, в таком положении тот просидел достаточно долго, и именно это смутило Мацуду, который как раз и позвал его, поставив неподалеку свежесваренный кофе в большой кружке. — Да? — спросил Кира, уже окончательно вернувшись в реальность и проведя ладонями по лицу. — В чем дело, Мацуда? — Ты выглядишь усталым, — объяснил Тота с обеспокоенным выражением. — Я подумал, тебе следует взять перерыв. — Все в порядке, не стоит беспокоиться, — сразу убедили его. — Просто меня не устраивает, что мы опять топчемся на одном месте, несмотря на то, что один Кира уже погиб, а второй и не думает показываться, — Лайт проговорил это с максимальной ненавистью в голосе, после чего тяжело вздохнул и потёр переносицу для убедительности. — Мы тоже, — согласился Мацуда грустно. — Но нам нельзя сдаваться, ведь Кира именно этого от нас и ждет. Если мы продолжим поиски, наверняка наткнемся на что-то, что может раскрыть личность Второго Киры. Тогда-то придет конец и ему! — Мацуда! — сердито прикрикнул на него с дивана Соитиро. Очевидно, благородному шефу полиции пришлось не по душе настолько очевидный намёк на смерть, пускай и преступника. Тот сразу начал нервно посмеиваться и, закрыв забегавшие глаза, почёсывать затылок. — Да, простите. Что-то я перегнул... — Если быть честным, — вздохнул Лайт, пододвигая к себе кружку тёмного кофе и опуская абсолютно пустой взгляд на содержимое, — ты просто озвучил мысли каждого из здесь присутствующих, Мацуда. Все мы хотим поймать Киру и его союзников как можно скорее, но необязательно говорить очевидное. — Д-да, я уже понял, — пролепетал полицейский. Он вдруг оглянулся на Соитиро, который снова уткнулся в бумаги, затем неуверенно закусил губу и после нескольких секунд вновь подал неуверенный голос. — Эм, Лайт… Я тут подумал... Упомянутый, полностью готовый выслушать чужие слова, повернулся к собеседнику с внимательным выражением на лице. — Не мог бы ты сходить к Рюдзаки и спросить, почему его сегодня нет? Я бы и сам навестил его, но, ты же знаешь, он не любит, когда кто-то появляется в его апартаментах. Кроме тебя, конечно. «Интересно, если я так и поступлю, первым, что я получу по приходе, будет удар по челюсти или дверь просто окажется закрыта? — невесело усмехнулся про себя Кира». — Хорошо. Я схожу к нему, — спокойно согласился он, после чего без промедлений отодвинулся от стола и направился к лифту. — Не думаю, что причина его отсутствия является серьезной, так что не переживайте слишком сильно. Несмотря на собственные слова, уже на третьем по счету этаже в разум закралось неприятное предчувствие по поводу его визита, который по всем законам логики и элементарного такта не следовало бы наносить на следующий же день после отнюдь не приятного для воспоминаний Рюдзаки произошедшего. Лайт мысленно поблагодарил умелого и преданного детективу Ватари за удаление всех записей подобного рода из архива камер видеонаблюдения, иначе сейчас ему пришлось бы совсем не сладко.

***

Лайт очень удивился, обнаружив, что дверь в номер осталась по-прежнему «гостеприимно» открыта. С недолгим перерывом после короткого постукивания, совершенного чисто из вежливости, он вошёл внутрь. На кровати, будто ничего и не произошло, спиной к нему лежал L, и лёгкое одеяло, в которое тот был плотно укутан, едва приподнималось от ровного дыхания. Фуку вскинул голову откуда-то из-за чужого плеча, с любопытным, но в то же время предостерегающим блеском в чёрных глазках посмотрел на пришедшего без приглашения гостя, но, почуяв знакомый запах, смачно зевнул и снова улёгся на пригретое место. На секунду Лайту даже показалось, словно он видит повтор вчерашнего дня: тот же забытый ноутбук у тумбочки, те же разбросанные конфеты, однако теперь рядом с ними лежали еще и пёстрые фантики, та же тишина и уют от давно освещающего суетливый Токио белого солнца и тот же спящий, как изначально подумалось, Рюдзаки. Для полного соответствия не хватало только гогочущего себе под нос Рюука. Впрочем, Кира нисколько не скучал по его компании — на душе стало только легче оттого, что не придется терпеть ехидные комментарии в адрес своих действий или эмоций. Лайт нерасторопно подошёл к кровати, желая проверить, спит ли Рюдзаки на самом деле, как тут же потребовалось собрать все силы и волю, чтобы не вздрогнуть от буквально пробившего насквозь взгляда больших немигающих глаз. — Здравствуй, Лайт-кун, — невозмутимо сказал он севшим голосом. Тот откровенно растерялся, но, стараясь скрыть реакцию, приказал себе расслабиться, после чего не без напряжения выдохнул: — Привет, Рюдзаки. — Я ожидал, что ты придёшь. Садись. Чувство острой неловкости отбивало отчётливый ритм где-то в горле и груди, но Лайт сделал, как просили, хотя и не намеревался вести разговор по душам. Он совершенно не ожидал именно такой встречи, так еще и мысль о том, что L всё это время знал о его скором приходе, вызывало огромное непонимание: почему тогда он настолько спокоен? Рюдзаки медленно, с подрагивающими от напряжения закрытыми веками и плотно сжатыми губами принялся принимать сидячее положение. Прислонившись спиной к изголовью с полностью выпрямленными ногами, он с напором выпустил задержанный в груди воздух и постепенно отпустил машинально сжатую в процессе до побеления костяшек простынь, однако головы пока не поднимал. Фуку отчего-то поспешил ретироваться на свою подстилку, перед этим довольно потянувшись. Кира сглотнул, когда кофта сползла с левого плеча, и теперь оно и тонкая, некогда бледная шея стали полностью оголены. Вид у L был, мягко сказать, не из лучших: вся кожа, начиная от линии челюсти до конца надплечья, напоминала палитру художника, забывшего её помыть перед очередным смешиванием абсолютно безумных красок. Будто от воды расплывшиеся тёмно-синие синяки с брусничной каймой от глубоких укусов и следами зубов ложились поверх пунцовых засосов с сеткой рядом лопнувших капилляров, а на плече, помимо тех же покраснений виднелась небольшая часть ежевичного пятна. На фоне пыльно-синей кофты эти метки выглядели пугающе красиво; они завораживали насыщенностью оттенков и их сочностью, но в то же время — отталкивали своей неестественностью и странностью. Вернув взгляд на всё ещё искаженное немой болью лицо Рюдзаки, который будто учился заново дышать, глубоко вдыхая, а затем размеренно выдыхая призванный унять хоть часть его страданий кислород, Кира заметил ранку на его нижней губе от неоднократного прокусывания зубами и запёкшуюся на ней тонкой корочкой кровь. L стал бледнее всякого фарфора, его скулы выражались отчётливее обычного, всегда растрёпанные волосы теперь напоминали несуразное гнездо только что проснувшегося с сильнейшим похмельем человека, а круги под глазами будто несколько раз старательно подводили перманентным маркером. Лайт соврал бы, сказав, что в обычные дни внешний вид L был слишком отличен от нынешнего, но сейчас он буквально держал перед собой картинку, где тот покрывается сотнями трещин и рассыпается прямо на глазах. Он по-настоящему испугался: увидеть такой исход не было готовности. Только не здесь и не сейчас. — Вижу, тебе нравится, — тяжело ворочая языком, сказал Рюдзаки и едва усмехнулся. — Полюбуйся. Он плавно наклонил голову вбок, отчего второго только передернуло, как от нечто не из этой реальности. Тот снова походил на куклу, которую умело дергали за ниточки — стеклянные глаза, отсутствие мимики, голос, будто записанный на старый диктофон и нездорово медленные движения зарождали в желудке росток тихого ужаса. — Говорят, приятно смотреть на что-то, сделанное своими руками, — размеренно проговорил L, не мигая смотря на гостя напротив. — Особенно, если это «что-то» потом проявляется на другом человеке. — Рюдз... — Зачем ты пришёл, Лайт-кун? — как бы невзначай перебил детектив, вернув голову в нормальное положение. Лайт даже рот не закрыл от удивления. — Пришёл узнать, в порядке ли ты, — с нотками растерянности начал он, не в силах удерживать зрительный контакт дольше десяти секунд, поэтому чаще необходимого отводил глаза куда угодно, лишь бы не в сторону «говорящего манекена». — Тебя нет в штабе с самого утра, и другие не знают причину. — Значит, тебя прислал Мацуда, — Рюдзаки скривился от накрывших волн боли, когда он начал сгибать ноги в коленях, сантиметр за сантиметром подтягивая к себе. — Скажи им, — выдавил L сквозь сцепленные зубы, — что волноваться не о чем. Просто я не рассчитал дозу снотворного, а сейчас борюсь с побочными эффектами. — Хочешь, чтобы я рассказал им о твоей зависимости? — Хочешь рассказать им правду? Рюдзаки спросил это с ледяным спокойствием, таким, что Кира уже засомневался, не спит ли сейчас. Неужели L настолько всё равно? Взгляд зацепился за странный, ранее не попадавшийся на глаза тюбик, что лежал на тумбочке рядом с небольшой картонной упаковкой, множеством ваты, пластырей и, судя по всему, перекисью водорода. Это было для более скорого заживления ран, однако ни на одном пострадавшем участке кожи не было ни одного пластыря или кусочка ваты, поэтому Лайт решил уточнить: — Что это? Рюдзаки флегматично посмотрел в ту же сторону, что и другой, и спокойно моргнул. — Приходиться пользоваться этим каждые полчаса, — слегка поморщился он, уставившись на тот самый тюбик. — Помогает от воспаления. А это, — L с трудом дотянулся до небольшой коробки, — сам сможешь понять, для чего. Он перевернул её лицевой стороной, слегка потряся в руке и потупив взгляд. Кира без труда прочел название; губы поджались сами собой, а ладони сжались в кулаки от переизбытка эмоций. С тихим шорохом свечи вернулись на место. — Тебе очень повезло, что я попросил Ватари отключить камеры в этом номере на какое-то время, — глухо произнес Рюдзаки со сложенными на животе руками. — Увидь меня в таком состоянии Ягами-сан и остальные, не думаю, что их бы удовлетворил банальный ответ, будто я упал с кровати. «Он... он защищает меня, — не верил собственным догадкам Лайт. — Несмотря на то, что уверен, что я вновь Кира и могу придушить его прямо здесь или забить до потери пульса, он не прогоняет меня, не выглядит обеспокоенно. Неужели такое вообще возможно?» — Почему ты так спокоен? — осторожно спросил он. — А какой реакции ты ожидал? — спросил без интереса L. Он откинул голову к изголовью, продолжая прошибать юношу отсутствующим взглядом. — Что я буду шарахаться от тебя из угла в угол? Буду кричать от злости? Плакать от страха? Или вообще брошу в голову чем-то тяжелым? — Нет… — слегка приврали. — Но я думал. Не знаю... Увидеть хоть что-то. — Ты мог бы увидеть «хоть что-то» в моих глазах ещё вчера, — отчеканил детектив, едва нахмурившийся больше от обиды, чем от ненависти, — если бы захотел. Ты мог бы услышать «хоть что-то» в моем голосе, когда я просил тебя остановиться, если бы тебе только это было нужно. Но ты не захотел и тебе не было нужно. Я тоже больше не хочу показывать на своем лице «что-то» и говорить тоном, выражающим «что-нибудь». Думаю, все по-честному — я ведь тоже человек. Лайт даже не пытался вставить своё слово. Он просто сидел с положенными на ноги локтями и в кои-то веки не выпрямленной по струне спиной и выслушивал правду, отпираться от которой не было ни малейшего смысла. Вчера ему действительно было плевать и на желания Рюдзаки, и на чувства, и на то, что с ним после всего этого будет, но сейчас… Сейчас он действительно жалел о содеянном. Повлиял ли на это потрёпанный вид L или всему виной непонятное, схожее с дискомфортом и тревогой чувство от всех этих лекарств, он не знает, однако, ему не очень-то важно. Лайт не придавал внезапному приступу раскаяния особого значения, не пытался каким-либо образом объяснить, а просто позволял горькому вкусу оседать пленкой на языке и в желудке, создавая сжимающую изнутри тяжесть. Это всё равно не сравнится с тем, что сейчас испытывал L, поэтому — не страшно. — Извини. Кира сказал это без притворства, без игры, виновато закрывая глаза и опуская голову. Рюдзаки почти не изменился в лице — только после небольшой паузы уголки его израненных губ чуть приподнялись в неверящей, горькой улыбке. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? — стёртый голос слегка дрогнул. — Ты изнасиловал меня. Ты причинил мне такую физическую боль, о которой я буду помнить еще несколько недель как минимум, не говоря уже о моральных ощущениях. Из-за тебя я выгляжу, как... — нервный смешок и частое смаргивание подступающих к горлу слёз. — Проститутка, которой не повезло с клиентом. И за все это ты говоришь «извини»? — Мне правда жаль, Рюдзаки. Я не знаю, что я ещё должен сказать, — пожал плечами Кира. — Да ничего ты не должен, — выдохнул тихо детектив, после чего демонстративно отвернулся к окну, больше не позволяя заглядывать себе в глаза. — Ты уже сделал всё, что было в твоих силах, и даже больше — то, чего я не просил и никогда бы не сделал с тобой. Лайта словно пронзили насквозь ледяным копьем, которое, вдобавок к кусающим нервы снежинкам мороза, начало отравлять каждую клеточку шипящим ядом, жгучим пеплом оседающим в низу живота и легких, отравляющим кровь и заставляющим сердце биться быстрее в страхе остановки. Он хотел другого — не видеть, как Рюдзаки постепенно сжирает себя изнутри от обиды и злости на него и самого себя за ту проклятую слабость от передозировки таблетками, не позволявшую дать хотя бы мало-мальский отпор. Кира просто не совладал с собой. Его целью было доказать, что L для него — стоящая деталь в механизме жизни. Та, что не подлежит замене и при поломке приведёт к полному краху всего, чем двигала, а это очень и очень многое. Жаль, что он понял это настолько поздно, что теперь был готов несколько раз ударить себя за необратимость последствий, чужого разочарования и боли от совершенного сгоряча действия. — Рюдзаки, я... Я испугался, — потерянно произнес юноша в пространство перед собой, не в силах взглянуть в чужую сторону. — Мне стало страшно, что от такого количества снотворного я могу потерять тебя. Я не мог... думать об этом. Меня разозлила твоя безответственность к собственной жизни, и я не смог... Извини меня, я правда, правда не думал, что всё так получится. Тот не отвечал, даже не двигался. Лайт виновато закусил губу, жалостливо сведя брови и смотря в пол. Ему стоило бы уйти, когда тишина уже начала становиться густой, как тонкая вата, но Рюдзаки вдруг свёл готовность встать на нет. — Никогда бы не подумал, что кто- то может испытывать настолько сильное удовольствие, причиняя другим боль самыми разными способами. «Решил, что я вру». Лайт ещё недолго постарался найти взгляд чужих глаз, умело спрятанных за торчащими во все стороны волосами, после чего резко выдохнул, слабо качая головой, и осторожно накрыл чужую ладонь своей, перед этим подсев немного ближе. L плавно вынул руку и теперь опустил обе на простынь, будто упираясь на них, но Лайт проделал то же самое, только на этот раз второй всего лишь сжал пальцами ткань. Он до сих пор не желал поворачиваться к человеку, которого хотелось выгнать прямо сейчас. — Рюдзаки, — произнесли как можно более просяще, — прошу, послушай же меня. Я не хотел насиловать тебя, чтобы просто причинить боль. Я не этого хотел, слышишь? Подчиняясь уже не голосу разума, а разрывающим изнутри чувствам, Лайт, почти не соображая, что творит, приблизился к L на максимально близкое расстояние. Вместо ответа, Рюдзаки, абсолютно не знающий, что ожидать в следующую секунду, покачнулся в противоположную сторону, слегка втянув голову из-за очевидного дискомфорта в следствие нарушения личного пространства. То, что ему внушали — абсолютный бред явно нездорового человека: насилие, оправданное испугом за чужую жизнь? Кто вообще поверит в подобное? — Не бойся меня, — тихо прошептал Кира, опаляя дыханием щеку задышавшего от тревоги чаще Рюдзаки. — Я не хочу, никогда не хотел и не буду хотеть навредить тебе, Рюдзаки. Поверь мне. Я хочу загладить свою вину. L низко понурил голову, пока внутри велась ожесточенная борьба между здравым смыслом и глупым неведением, последнее из которых он отталкивал как только мог. Произнести что бы то ни было не получалось — в горле пересохло до рези и беззвучного кашля, да и просто не удавалось подобрать слов, чтобы выразить хоть часть того, что разрывает его изнутри еще со вчерашнего дня, а по приходу виновника всего этого — усилилось стократно. Рюдзаки решил, что лучший способ избежать дальнейшего разговора — остаться полностью инертным и молча стерпеть любые объяснения по поводу «неудачной попытки направить его на жизнь без таблеток», как это кодировал Лайт. Дрожь омерзения прошила тело, когда тёплые губы оставили невидимый след сначала на скуле, затем на щеке и начали спускаться ниже. Секундный шок сменила неописуемая злость, и L, вырвав ладонь из под чужой, насколько только позволяла оставшаяся сила сжал чужие предплечья с целью оттолкнуть, но этого оказалось недостаточно. — Да что ты творишь? — в отчаянной ненависти прошипел он, стараясь увернуться, отползти от Киры, который даже не удерживал его, если не считать перекинутую на другую сторону руку в качестве опоры. — Пере... Рюдзаки обомлел в тот же миг, услышав, как Лайт, ведомый абсолютно противоположным желанием, практически после каждого поцелуя, словно в бреду шёпотом повторял одно лишь «Извини» и прижимался лбом к его виску с полузакрытыми глазами. Тот бережливо и насколько только можно нежно касался губами каждого яркого участка на гибкой шее, будто думал, что это облегчит чужую боль. Как же ошибочно было это мнение. Вместо того, чтобы расслабиться, L сжал зубы до скрипа от непомерного напряжения, вместо спокойствия — почувствовал поглощающую его безвозвратно панику. В этот момент вспомнился последний сон, в конце которого нечто, что он так и не успел увидеть, перекусывает ему шею в один миг. И как же он боялся такого исхода сейчас. Рюдзаки видел волка, олицетворяющего Лайта, но убившим его является никто иной, как волк Киры, волк того, кто находится от его заходящейся в бешеной пульсации сонной артерии на расстоянии самого слабого вздоха. Да, игра последнего в обычного студента Лайта Ягами достойна отдельного восхищения, однако Рюдзаки может отличить гнилое яблоко от спелого и сочного. Без резких или грубых движений Кира аккуратно, но в то же время настойчиво убирает от себя дрожащие руки, чтобы окончательно снести возведенный барьер, с чем второй был категорически не согласен. Одна ладонь упёрлась в его грудную клетку, другая — сжала надплечье насколько только возможно. Рюдзаки страшно, и Лайт понимает. Он неспешно приспускает чужую кофту пальцем, открывая плечо полностью, пока его губы, силясь отвлечь от неприятных мыслей, продолжают переноситься с одного укуса на следующий, плавно и мягко, словно шёлковая повязка оплетает всю изувеченную шею, от которой исходит самый сильный, сладкий и дурманящий голову аромат. Лайт вдруг почувствовал, как волосы слабо колыхнулись от рваного вздоха, и ненадолго оторвался от своего занятия. Рюдзаки всё же решил увидеть происходящее. Взгляд был спокойным и слегка удивленным, но режущая глаза пыль тревоги сделала их блестящими от избыточной влаги, отражающей обеспокоенного всем этим Лайта. Воспользовавшись секундным замешательством, тот снова резко оттолкнул юношу; на этот раз так, что второй даже едва не потерял точку опоры. — Не нужно, — проникновенно прошептал Лайт, с поразительным упрямством приближаясь к чужой шее, на что получил ещё один яростный толчок в грудь. — Успокойся, Рюдзаки. У меня и в мыслях нет того, о чем ты сейчас думаешь. Всё хорошо. — Ты не он, — горько усмехается L, а затем жмурится и скалится, будто в кровоточащей ране провернули раскаленный добела нож. — Ты не он, не он... И как бы ты ни хотел — им никогда не станешь. — Я это я, Рюдзаки. Никто более. В какой-то момент Рюдзаки даже верит. Верит, потому что чувствует знакомое тепло при поцелуях. Верит, потому что чужие руки оглаживают пострадавшее плечо не для вида, не для причинения еще большей боли, а с щепетильной осторожностью и лаской. Он слышит, с какой интонацией тот просит извинения, то, как резко вздыхает, виновато морщась на долю секунды. Если всё это игра, то Рюдзаки прямо сейчас готов аплодировать ему стоя, пусть даже это принесет неописуемую муку. Однако сбросить карты разум не позволяет. Лайт перебрался на плечо, но спустя всего пару мазков по нему губами, почувствовал на горле сильную руку, заставившую отдалиться так, чтобы Рюдзаки мог установить с ним зрительный контакт. Хватка крепла с каждой секундой, и он кривится от напряжения в гортани, однако не пытается вырваться. L морщит нос, когда чужой кадык слабо задергался от присущей в таких ситуациях панике, после чего смаргивает жгущие уголки глаз слёзы. Ни одного звука, слова или вздоха не вылетало из груди; все эмоции он передавал взглядом: злость, презрение, досаду, обиду, рвущее на куски желание простить и неспособность к такому унижению собственного Я. Он ощущал пульсацию сонной артерии, которую сдавливал всё крепче, а так же — противную сухость во рту из-за того, что не может перестать. Кира беспомощно громко захрипел, открыл рот в попытках вдохнуть хоть грамм воздуха, но взгляда не отвёл. Он мимолетом подумал, что, если не задохнется, его сердце, давно сбившееся с нормального ритма, уж точно остановиться от приступа, и это будет самое, чёрт возьми, ироничное, что он когда-либо знал и видел в жизни. Когда перед глазами поплыли тёмные круги, а в ушах начало звенеть, пальцы инстинктивно схватились за запястье, и тело слегка дернулось из стороны в сторону. Однако душащую руку не пытались отбить или отдалиться. Кира понимает, что L не убьёт его у себя в комнате, тем более — таким глупым образом. Дело, скорее, в другом. «Если таким образом ему станет легче, я должен вытерпеть». Спустя долгих сорок секунд Рюдзаки даже немного брезгливо отталкивает Лайта от себя, разжимая на побелевшей шее пальцы, и тот, глотая как можно больше воздуха, сгибается пополам с жутким кашлем, сотрясающим все тело. L бесит это. Он бесит его. Своими намерениями, мировоззрением, поступками, желаниями, притворством и попытками исправить то, что просто нельзя забыть, как не старайся. — Возвращайся в штаб, Лайт-кун, — твёрдо приказал детектив, смотря на более или менее пришедшего в себя юношу. — Зачем ты это сделал? — тем не менее спокойно спросил Лайт, потирая горло и до сих пор слегка хрипя. — Ох, прости, — Рюдзаки чуть прикусил ноготь большого пальца, смотря на того с очевидной иронией. — Я не хотел душить тебя, чтобы просто причинить боль, Лайт-кун. Тот смотрел на него с откровенным сочувствием, после чего разочарованно понурил поблёкший взгляд и покачал головой, беззвучно выдыхая. — Убирайся отсюда, пока я действительно не кинул в твою голову лампой. В ответ лишь обреченно выдыхают: — Хорошо. Лайт встал с кровати и с чувством, будто его внутренности разбили на множество крупных осколков, что теперь резали с каждым шагом и вдохом, направился к двери. Фуку, до этого никак не обозначавший свое присутствие, проводил того недоумённым взглядом, а когда раздался тихий щелчок, поспешил на хриплые, больше похожие на сдавленный вой попавшего в капкан животного звуки, доносившиеся с постели.

***

Кира, конечно, подозревал, что вытерпеть с Мисой дольше десяти или хотя бы пяти минут наедине будет непросто, но уже после того, как они только покинули штаб, его нервы, на которых девушка, сама того не подозревая, начала играть, готовы были лопнуть от натяжения. Да, он сам вчера сказал ей прийти якобы на свидание, однако это не значит, что даже при отсутствии L— ради чьего имени эта особа и должна была появиться в здании — тот готов был превратить ложь в правду. У него просто не было выбора: слушать капризные удары ножкой о пол вместе с истериками на тему "Почему ты меня не любишь?" или "Как ты можешь быть таким жестоким к своей девушке?" грозило настоящим нервным срывом или чем похуже... Как же он бесился из-за своей непредусмотрительности насчет даты назначения встречи. Было действительно глупо думать, что после всего, что Рюдзаки пришлось вытерпеть и придется терпеть ещё как минимум несколько дней, тот изъявит желание спуститься в таком виде к полицейским и поработать чуток. Когда Лайт различил в мягких сумерках заветную дверь, едва удержался, чтобы не ускорить шаг. Миса уже на протяжении минуты что-то увлечённо рассказывала, прерываясь только на купленный юношей сладкий напиток или веселый смех, но тот "отключил" слух ещё часа три назад, отвечая только обыденными фразами, вроде "Да, точно", "Представляю", "Да ну?" и так далее. Витая полностью в своих мыслях, он даже как-то забыл попрощаться с девушкой, из-за чего та, продолжая свой рассказ о каком-то там рабочем дне на фотостудии, — ему было абсолютно безразлично, и выхватывал он только некоторые слова, чтобы задать очередной незамысловатый вопрос для создания вида заинтересованности, — проследовала за ним, иногда жестикулируя стаканчиком. Каково же было удивление Лайта увидеть стоящего у компьютера L, ссутулившегося даже сильнее прежнего и что-то набирающего на клавиатуре одной рукой. Видимо, он отпустил остальных пораньше — иначе не удавалось объяснить, почему здесь кроме них — никого. Эти размышления недолго клубились в голове, ведь осознание того, что удача все-таки на его стороне, перекрыло все и сразу. — Рюдзаки? — позвал Кира недоверчиво. Он остановился в десяти шагах от детектива вместе со смотрящей на него во все глаза Мисой. — Здравствуй, Лайт-кун, — произнёс тот незаинтересованно, после чего развернулся. Лицо, освещаемое белым свечением монитора — единственным светом в помещении в принципе, — показалось другому невероятно грустным и пристыженным, хотя на нём не было ни единой эмоции. — Здравствуй, Амане Миса. По спине словно кто-то ударил металлической трубой, а по коже пробежались мурашки. Всё кончено. Теперь, когда Миса увидела его настоящее имя, этот спектакль наконец подойдёт к концу. Лайт сглотнул от внезапной сухости во рту и едва сдерживал норовящее сбиться дыхание, однако тяжесть возбуждения прогнать не мог. Как не мог и поверить в то, что победа за ним. Уже окончательно. — Здравствуй, Рюдзаки, — с теми же колючками пренебрежения и давней обиды сказала девушка, демонстративно потряся хвостиками и отпив немного напитка. Лайт же выдохнул про себя с облегчением, что та не заметила необычный "грим" на чужой шее. — Почему ты здесь один? — едва не дрожащим голосом спросил Лайт, вопросительно изогнув бровь. — Я привык, — почти усмехнулся детектив, прикусывая палец. — Нужно было закончить кое-какие бумаги, вот и остался. Других попросил завершить работу пораньше. А ты, Амане, зачем здесь? Киру даже позабавила постановка вопроса. Рюдзаки спросил не "почему", а именно "зачем", так как прекрасно знает, что у всего этого есть цель. Но почему, черт возьми, тогда он так спокоен? — В смысле зачем? — возмутилась Миса. — Я тут с Лайтом, если не заметил, а он — мой парень, и мне захотелось побыть с ним как можно дольше. Рюдзаки будто выпал из реальности на середине фразы, как-то странно прикрыв опущенные почти что в пол глаза. Кира недоумённо склонил голову и чуть прищурился, однако, к своему сожалению, не смог увидеть чужие эмоции благодаря режущему сетчатку свету в густом мраке. — Парень значит, — хмыкнул детектив настолько тихо, что никто его не услышал. — В таком случае простите, — произнёс он уже громче. — Рабочий день подходит к концу, поэтому особой нужды находиться в штабе нет. Мне — в том числе. Лайт проводил медленно удаляющегося к лифту L слегка растерянным и непонимающим взглядом. Несмотря на темноту, он увидел, что тот прихрамывает, однако упорно продолжает путь, будто не замечая этого. Тот замечал — юноша был в этом уверен, и с каждым новым шорохом босых ног по полу чувствовал, насколько быстро и какие огромные куски от него отгрызают сочувствие и жалость не то к самому себе, не то к собственному поступку, не то к самому Рюдзаки, силуэт которого отчего-то показался таким далеким, словно между ними было не пятнадцать метров, а будто тот был в другой жизни. В принципе, не слишком далеко от правды. — Лайт-кун, свои вещи ты можешь забрать у моего номера, — осведомил L, уже войдя в лифт. — Ты в праве занять любую комнату в здании на любом этаже. — Спасибо, — тише необходимого поблагодарил тот, слегка покивав головой и опустив взгляд под ноги. Ещё недолго Кира простоял без движения, но Миса схватила его за руку и слегка потрясла. — Лайт. По счастливой улыбке и сверкающим огонькам в глазах он сразу всё понял. У них вправду получилось. Выдавив из себя довольную полуулыбку, тот поцеловал её в лоб и сказал: — Тебе стоит вернуться домой. Мы оба устали. — Да, — закивала та быстро. — Спокойной ночи! — Спокойной ночи. Где-то в подсознании Кира понимал, что эта ночь будет для него далеко не спокойной. Амане позвонит ему завтра, это и обговаривать не нужно. Ему же к тому времени необходимо придумать план, следуя которому избавиться от Рюдзаки можно будет наиболее безопасно и наименее быстро. Такой момент случается всего раз в жизни — глупо будет скомкать его за десять секунд. Хорошо, что отели работают круглосуточно.