Я стану твоим медикаментом

— То есть как? Прижимая телефон к уху плечом, Лайт с плавно перетекающим в раздражение недоумением торопливо застегивал пряжку ремня, который только что пришлось снять из-за металлодетектора. Наконец справившись, он для большего удобства перехватил устройство рукой и вызвал лифт, пока слух резал едва не плачущий звонкий голос. — Прости, прости, Лайтик! — умоляли так громко, что тот инстинктивно морщился ради сохранения целостности своих барабанных перепонок. — Я пыталась вспомнить, правда, пыталась, но… Просто… Я видела столько имен в тот день, что они все перемешались! Разочарование от услышанного грузным камнем упало в низ живота, а пальцы сами собой сжали до боли в сухожилиях жалостливо затрещавший телефон. Если так пойдет дальше, пользу от Мисы можно будет смело разграничить от момента, когда ей пришло в голову спрятать тетрадь в конфетах и до её прямых наводок на место, где именно Лайт закопал свою тетрадь. А этого вклада недостаточно; можно сказать, его практически не было. Пропустив небольшую паузу, Кира сделал всё, как было нужно именно ему: по-театральному разочарованно вздохнул и безнадежным голосом произнёс: — Как жаль. Подобное подействовало на Мису безотказно — ему никогда не требовалось много времени на составление рабочего сценария. Та сразу испуганно затараторила о том, что будет стараться вспомнить изо всех сил, а если не получится, пойдет на любые крайние меры ради него, Лайта. Юноша, уже вполне довольный одним только этим обещанием, пропускал все последующие клятвы в любви и верности мимо ушей со спокойной, несколько сочувственной улыбкой и прикрытыми глазами. Теперь дело за малым: дождаться, когда Миса приобретёт глаза шинигами во второй раз, после чего объявится в штабе под каким-либо глупым предлогом, но главное — придумать, каким именно образом стереть готическую литеру L с белого листа бумаги, где вскоре будет изображен новый, лучший мир без преступности и опасностей, и где все без исключения люди смогут перестать бояться за свою жизнь. — Миса, — оборвал он поток бесчисленных извинений с другого конца провода, — мне пора. Лайт вышел из лифта, буквально заставив себя дослушать долгое прощание с поцелуями в придачу, и громко захлопнул крышку телефона, а затем убрал его в карман. Поначалу, он подумал, что ему кажется. Вровень с удивлением (почти шоком) брови медленно поползли вверх, как и в сердце закрались сомнения о реальности происходящего, но стоило подойти к компьютерам ближе, и подозрения о собственном лунатизме постепенно испарились на непонятной основе. Казалось бы, что такого? Нет Рюдзаки на месте и нет, почему его-то вдруг это волнует? Потому что для L штаб — постоянная обитель или потому что... «"Потому что" что? — спросил он сам у себя». Всё ещё в лёгком замешательстве от непривычной пустоты и странных чувств Лайт инстинктивно огляделся в поисках кого-либо. После вполне ожидаемого итога проверки он на всякий случай сверил время наручных часов с теми, что висели высоко на стене. Все верно, 9:15, но почему в штабе ни единой души? Живот скрутило от непрошеной, подозрительной взволнованности, а в голове с раздражающей настойчивостью замерцала единственная правильная сейчас мысль: идти в номер, вид которого уже успел порядком намозолить глаза. Кира без длительного обдумывания итогов внезапного визита в спешке направился к лифту. — Ты нервничаешь, — с ехидством протянул появившийся позади Лайта Рюук. — Боишься, что он умрет не от твоей руки или что с ним что-то случилось? «Тут наверняка есть камеры и подслушивающие устройства, — тот внимательно обвёл глазами доступную кругозору часть лифта. — Придётся сносить его глупые реплики молча». Под аккомпанемент хриплых, лающих смешков прямо над головой он, не теряя времени и озабоченности происходящим, направился к апартаментам. Лайт никогда не питал особо теплых чувств к месту, где ему приходилось делить кровать, шкаф, душ и личное пространство с чужим человеком, который по своей неподвижности больше напоминал очередную мебель, но почему-то именно сейчас каждым новым шагом давался с большим трудом, а тревога и сомнения черной жидкостью оседали внутри всё ощутимее. — Что будешь делать, если его там нет, а? — как бы между прочим спросил летящий позади Рюук. — Парень-то умный. Мог решить, что угроза для его жизни стала слишком высока, поэтому пора покинуть Японию и начать искать весомые улики против тебя дистанционно. Как думаешь, Лайт? «Заткнись! — тот сжал зубы почти до боли в дёснах». — Рюдзаки? — пребывая в шатком спокойствии, юноша несколько раз постучал костяшками по двери. — Я даже не буду убивать интригу: подожду, пока ты сам откроешь, — проскрипел шинигами и с горящим в желтых глазах интересом опустился рядом с прислушивающимся к звенящей тишине Лайтом. Так и не получив хоть малейшего намёка на ответ, последний с почти болезненным напряжением во всём теле медленно повернул ручку и вошёл внутрь. Давно знакомая комната встретила его мягкостью светлых стен, едва растекшимися по полу, как молоко, солнечными лучами и щекочущим ноздри ароматом спелой клубники. Фуку, который до этой минуты лежал у шкафа на неком подобии подстилки из тонкого одеяла, поднял голову, хорошо потянулся и с подобием сонной улыбки засеменил навстречу, повиливая хвостом. Остановившись перед Рюуком и утробно зарычав на него, скаля клыки, пёс начал настороженно облизывать нос, что не могло не взволновать Киру. Он, будто и без ломающего мышцы страха за возможность быть раскрытым, подошёл к нему, чтобы ласково, но настойчиво потрепать по голове. Тот отпустил свои подозрения по поводу хихикающего в углу шинигами, лизнул парню руку и вернулся на свое место. — Так и быть, отвечу на вопрос, который ты не можешь мне задать, — сжалился Рюук над проследившим за псом Лайтом. Когда тот выпрямился и снова взглянул в сторону кровати, продолжил: — Кроме тебя меня могут видеть дети, которым нет тысячи девяноста шести дней или трех лет по-человеческому летоисчислению, и еще животные. У последних, кстати, свои Боги смерти, если тебе интересно. Хех, странные парни, как по мне... — шинигами задумчиво поскрёб подбородок когтем. — Мягкодушные и работают без перебоев. Мда, не то что те, кто в мире Богов смерти людей. Кира не слишком-то слушал чужую историю; он больше интересовался окружением. Открытый ноутбук забыто стоял у тумбочки, возле которой, как прежде, валялись конфеты всех возможных вкусов. В другой раз он удивился бы столь резкой утрате зависимости от технологий у детектива, если бы не одна деталь, замеченная позже ожидаемого. — О, да он спит, — озвучил очевидное Рюук. Ведомый явно большим любопытством взглянуть на лицо спящего, чем замерший в прихожей по непонятной даже ему самому причине Лайт, шинигами бесшумно облетел кровать, разглядывая ничего не подозревающего Рюдзаки теперь спереди. Всего через мгновение он начал издавать клокочущие звуки — задатки нарастающего смеха. Лайт испытал странное предчувствие по этому поводу. Заискивающий взгляд на другую половину был опасливо брошен из-за спины тихо вздыхающего детектива. В горле пересохло после первого же вдоха, и воздух оказался заперт в напряженных до удушья легких. Рюук не без удовольствия заметил, как чужие зрачки сузились в недоумении из-за открывшейся перед ними обоими картиной, а сам Кира с непривычной для него эмоциональностью прикрыл рот рукой, будто боясь произнести хоть слово. Шинигами же не испытывал даже оттенка того страха, поэтому и решил заговорить вместо парня. — Это ведь твоя рубашка, — протянул он. От вида чужого побледневшего лица жуткая ухмылка на безобразной морде растягивалась только шире. — Похоже, он спал с ней. Это... как вы говорите? "Мило"? «Если он не заткнется прямо сейчас, я клянусь… — Лайт медленно поднял на него глаза, обрамленные настолько ядовитой злобой, что Рюук неподдельно растерялся». Он снова посмотрел на Рюдзаки. Пугало совсем не то, что тот заснул с рубашкой под боком, которую проносил весь день и которую на удивление аккуратно разложил на его, Лайта, половине. Страх возникал из-за того факта, что его самый опасный во всей этой затянувшейся игре противник, прожужжавший каждому в штабе все уши о стопроцентной виновности своего главного подозреваемого, не смог уснуть, когда того самого подозреваемого не было рядом. Когда его не было рядом. «Эта рубашка пахнет тобой, Лайт-кун». — Вот чёрт, — выдохнул Кира сдавленно и потёр пальцами переносицу. Нужно привести мысли в порядок. Рюдзаки словно сквозь сон почувствовал тяжесть чужих гонений, пределу которым, похоже, не было конца. Он мимолетно нахмурился, выдохнул громче прежнего и, подтянув ноги почти к самому подбородку, вытянул затёкшие из-за неудобной позы руки вперёд. Отблеск от чего-то металлического больно резанул по глазам тут же прищурившегося Лайта. Ещё одна неслучайная деталь и ещё большее доказательство того, что детектив не может отпустить своего врага без последствий. «Надел наручник, так как привык быть связанным со мной». — Рюдзаки, — приглушённо позвал Лайт прежде, чем сел рядом со спящим. Он больше не мог находиться в тишине, наедине со всеми бесчисленными вопросами, ответы на которые не по его воле всегда были утвердительными. Это слишком сильно давило на разум. Но вдруг в голове что-то щелкнуло. Рюдзаки ненавидит Киру, но небезразличен к Лайту. Каким-то непонятным юноше образом он даже смог увидеть различия между ним прежним и нынешним, причём в тот же день, когда — не без помощи Мисы, конечно, — получилось вернуть часть воспоминаний. Почему бы не убедить L в ошибочности своих предположений по поводу становления его, Лайта, Кирой? Таким образом он убьет двух зайцев одним камнем: развеет подозрения касательно себя и своих действий и сможет следить за расследованием на кратчайшей с Рюдзаки дистанцией без опасения за свою шкуру. В идеале осталось только придумать, когда именно и как подыграть, чтобы соперник не слишком заострял на этом внимание, и победа у него в кармане. Лайт положил ладонь на худое плечо, начал медленно оглаживать через легкую кофту большим пальцем. Он мог бы встряхнуть L, сжать пальцы с такой силой, что остались бы синяки. Но вместо всего этого, будто и не себе подчиняясь, оттянул ткань несколько ниже необходимого, наклонился и оставил на молочной коже мягкий, слишком нежный поцелуй. Рюук при виде такого странного поступка тут же уставился в потолок, будто ничего не видел, и начал бешено мотать головой, как когда-то давно высматривал скрытые в комнате Лайта камеры. L слегка завозился, сжал одеяло и медленно приоткрыл тёмные глаза. Тот пролежал так несколько секунд, тихо и неподвижно, и Лайт уже открыл было рот, чтобы заговорить, но он даже не мог допустить и мысли, что может случиться что-то на подобии того, что произошло спустя всего мгновение. Чужие глаза распахнулись в неописуемом ужасе, тело дернулось, как от сильнейшего сокращения всех мышц разом, и Рюдзаки с отрывистом криком подорвался с кровати, начав тут же пятиться назад. Лайт инстинктивно вскочил с места, пока мозг судорожно пытался понять, что произошло. Под лай всполошившегося от внезапного громкого звука пса, детектив, чудом не ударившись головой об угол тумбочки, неуклюже упал на пол, за ним — и наручник. Хватило всего одной минуты, чтобы юноша был больше не в силах делить с L его страх и оглушительное в утренней тишине громыхание металла, почти истерично прикрикнул: — Что случилось?! Вместо ответа Рюдзаки быстро отползал от кровати как можно дальше, и если бы его не остановили на краю ковра, тот бы достиг входной двери, а вместе с тем — высшей степени паники. Фуку героически бросился к нему с прижатыми от недоуменного страха ушами. Он, топчась, встал рядом, бесконечно облизывая нос и поскуливая. Лайт тоже опустился рядом на одно колено, но второй не заметил ни одного из них; его глаза были неотрывно направлены лишь на окно. Там же в полном шоке стоял Рюук, на которого Лайт посмотрел если не осуждающе, то вопрошающе точно. «Он видит его?» — Ты чего, Рюдзаки? — спросил он, больше чтобы перенести чужое внимание на себя, а не с целью получить ответ. — Что случилось? — Т-ты не видишь? — дрожа спросил L. Он дёргано повернул голову к юноше, затем обратно к шинигами, и указал дрожащей рукой на последнего. — Там силуэт. Кира чувствовал, как паника начала захлестывать его изнутри. Каким образом L может видеть Рюука, если не касался первой тетради? Может, что-то не так со второй? Или это очередная проверка, которая попала на удивление в самое яблочко? Он мысленно дал себе пощёчину, приказав успокоиться и действовать так, как от него требует ситуация. Лайт непонимающе взволнованно взглянул в сторону окна, сделал вид, что пытается зацепиться за что-то взглядом, а затем снова повернулся к Рюдзаки со словами: — Там ничего нет. О чем ты вообще? — Лайт, там кто-то стоит, — сделав ударение на каждое слово, настаивал Рюдзаки, чьё тяжелое дыхание Лайт слышал громче собственного. Каждый хриплый вздох натягивал нервы с новой силой, будто упругие струны на скрипку Страдивари, со звучанием которой последний бы никогда не хотел встретиться в музыкальном театре. — Посмотри. П-посмотри туда еще раз. Тень на кровати… — тут L с тихим стоном схватился за голову одной рукой, перенеся весь вес на вторую. — Она... даёт чёткие очертания... чего-то, что там сейчас стоит. — Рюдзаки, нет там никакой тени, — отрицал Лайт, перед этим ещё раз пронзив неподвижного Рюука взглядом с кричащим изнутри призывом уйти прочь. — Здесь только мы. — Но я... — детектив растерянно посмотрел на Киру. — Я вижу это. Лайт-кун, я отчетливо... Рюук, которого юноша уже проклял всеми возможными способами, наконец, отмирает и за то время, когда L отвернулся от него, за один взмах крыльев успевает перелететь к двери ванной. Фуку, конечно же, проследил за ним тёмными глазками, но дать моральную поддержку Рюдзаки всё-таки посчитал первостепенной задачей. Стоило L вернуть внимание к окну, как его влажное от выступившей испарины лицо сменило своё выражение с невиданного испуга на сильную озадаченность. — ...Вижу это… — тихо договорил он. — Что? Рюдзаки от изумления даже хотел перестать потирать, как Лайт позже понял, болящую голову, но после первой же попытки опустить руку, тут же с шипением вернул её обратно. Лайт же в тот момент просто был благодарен за единственное верное решение усмехающегося в углу шинигами. Теперь он, в прямом смысле слова, мог вдохнуть воздух, а когда разъедающий горло ком отступил окончательно, контроль над эмоциями и безупречной мимикой вернулся к нему без очередных сложностей. — Тебе либо показалось, либо приснилось, Рюдзаки, — Кира попытался сделать вид рассуждающего и волнующегося человека. Вышло, как всегда, бесподобно. Несмотря на проникновенный тон, эти слова не слишком-то развеяли сомнения Рюдзаки. Он уже не дрожал, даже смог придать лицу прежнюю мину безразличия с одной лишь каплей злости — очевидно, на себя, за такую глупость со своей стороны — но глаз от окна все равно не отвёл. Юноша нахмурился, но сейчас промолчал. L взрослый человек, и он ему не сиделка, чтобы объяснять природу кошмаров — сам придет в себя. «Ты поступил бы иначе, не обладай сейчас тетрадью, — пропищал мерзкий голос в голове. — Помог бы ему, утешил, поговорил...» Кира без сожаления отмахнулся от этого бреда. Зачем бы ему это делать? Как ни в чем не бывало, Рюдзаки встал на согнутые ноги, дошёл до тумбочки с маленьким ключом, который, после одного поворота раскрыл наручник, заставив его упасть на мягкую поверхность, после чего невозмутимо засунул руки в карманы и направился куда-то, куда Лайт, немного обескураженный столь быстрой потерей чужого интереса к объекту своего недавнего ужаса, не мог заглянуть, останься он в том же положении. — Куда ты? — бросили вдогонку бесшумно плывущему L. Тот, будто от выстрела над самой макушкой, пригнул голову, вжимая ту в остро поднятые плечи. — Не кричи так, пожалуйста, — проговорил Рюдзаки измученно тихо. Он собирался открыть дверь ванной, и заметивший это Рюук поспешил на всякий случай перелететь поближе к тумбочке детектива. Фуку залаял, предупреждая монстра, Рюдзаки пошатнулся и вцепился в голову, беззащитно жмуря глаза. — Чёрт, Фуку... — Эй! — грозно шикнул на пса Лайт. — Тихо! Грубость в голосе мигом угомонила в животном внутреннего защитника. Он быстренько ретировался на свою подстилку и обиженно положил голову на лапы, но юноша специально не оценил его актерскую игру. При виде того, как L, сейчас больше напоминающий своим прозрачным силуэтом молчаливого призрака, с рваным вздохом шагнул в ванную, Кира захотел пройти за ним. Ему казалось необходимым запечатлеть врага таким: хрипящим, слабым, жалким. Он хочет увидеть его в состоянии, близком к падению, поймать во взгляде острую боль, неуверенность во всем происходящем за последние недели, хочет подать вид, что поможет, что защитит от того, кем является сам. Ломать врага постепенно, позвонок за позвонком, упиваясь той бездумной надеждой в, наконец-то, не пустых глазах — вот то удовольствие, которое Кира оттягивает лишь для того, чтобы оно стало слаще. И вот, что происходит, стоит лишь ненадолго забыть, зачем он делает все это. Голова всё ещё была забита разного рода мыслями, большие из которых кричали просто уйти, когда Лайт пошёл наперекор им всем и своему изначальному замыслу. Рюук с недоумевающим звуком проводил направившегося в ванную юношу, который позаботился о том, чтобы дверь оказалась закрыта на шпингалет. Не от шинигами, конечно, — тому плевать на двери, от Рюдзаки. Вернее, чтобы он не смог так быстро выйти в случае чего. Кира не без интереса несколько секунд следил за едва двигающимся размытым силуэтом в душевой кабине, стёкла которой запотели от летающего изнутри пара, после чего подошёл ближе. О том, что Рюдзаки может его услышать, он не думал, ведь вода из душа валила так громко, что приди Лайт в апартаменты к этому моменту, всё равно не получил бы ответа — услышать что-либо снаружи было просто невозможно. По привычке он мазнул взглядом по раковине и хотел было не заострять на ней внимание, если бы не обнаруженный на её дне предмет. Пока еще не до конца принимая увиденное, Лайт нахмурился и взял изрядно опустевшую пластмассовую баночку с таблетками внутри. При виде уже известной этикетки внутри всё подорвалось от гнева и страха. Не в силах справиться с эмоциями, он крепко зажмурился и с медикаментом в руке оперся о раковину, то сжимая, то разжимая зубы в попытке успокоиться. «В самом начале таблеток здесь было чуть меньше, чем вся банка, — медленно проговаривали про себя, пока внутри все сжималось с каждым новым словом. — Я уверен, что с того момента, как я обещал помочь ему с бессонницей, он не выпил ни одной. За одну эту ночь он умудрился выпить, похоже, недельную дозу, если не больше. Видимо, головная боль — последствия защитной реакции организма на эту дрянь, а Рюука... Его он вообще навряд ли видел; мало ли что мозг может выдать под угрозой смерти». Такие выводы буквально вывели Киру из себя. Он в очередной раз убедился, что L не замечает его довольно длительного присутствия, после чего поставил снотворное на раковину и принялся расстёгивать рубашку. Аккуратно сложенные вещи вскоре пропитаются горячим воздухом и станут влажными, но его это вряд ли сейчас волновало. Его не волновало и то, что детектив может смачно так врезать за такую выходку; хотя он даже при желании так не поступит — пол слишком скользкий для удара ногой, а от кулака Лайт скорее всего увернется. Когда он открыл дверцу душевой, Рюдзаки стоял к нему спиной и будто нарочно игнорировал чужое движение позади. L вяло — даже слишком — проводил руками по мокрой от постоянно льющейся сверху воды шее, плечам и лопаткам, пока Кира просто любовался этим завораживающим зрелищем. Но одним лишь взглядом сыт не будешь; хотелось прикоснуться к нежной коже снова, почувствовать ту мелкую дрожь худого тела, когда Рюдзаки перестаёт отдавать себе отчёт в действиях и начинает просто получать удовольствие. Однако в планах было кое-что более важное и более интимное, чем простое удовлетворение сексуального желания. Кое-что, что окончательно уверит L в его, Лайта, намерениях. Медленным, но уверенным шагом Лайт встает под струю горячей воды, и Рюдзаки, наконец, замирает. Оборачиваться смысла нет, поэтому тот даже не пытается. Даже когда некогда теплые руки обнимают поперёк груди, а его самого прижимают к сильному телу, L не чувствует ничего, близкого к страху. Только горькую обиду за то, что этот человек, как бы ни хотел, не сможет подарить ему то, что Лайт отдавал по собственной воле одним только взглядом. — Лайт-кун, — бесцельно и заторможенно произнёс Рюдзаки, переведя пустые глаза на человека позади. — Что же ты творишь? Кира чувственно и пугающе медленно ведёт носом вверх по отяжелевшим от влаги чёрным волосам. Запах клубники и сладкой карамели обволакивает легкие подобно эвкалиптовому леденцу от кашля, заставляя дышать чаще и глубже. Он прижимается плотнее, а его бедра начинают совершать абсолютно недвусмысленные движения. Рюдзаки где-то в отдалении помутнённого сознания понял, что с ним произойдет, ещё когда парень только подошёл сзади, однако стоило в этом убедиться — ноги едва не подкосились от резко нахлынувшей вместе с прикосновениями безысходности, от которой пришлось упереться дрожащими от напряжения руками в прохладную плитку. L не был уверен, вылетел ли из его груди какой-либо звук или он простонал у себя в голове, только вот Кире эта чужая, пока не окончательная сломленность очень понравилась. Тот принялся нарочно бережливо покрывать молочные плечи россыпью поцелуев, которые иногда превращались в безболезненные, но неприятные укусы. Рюдзаки понурил голову, но ещё до того, как успел крепко зажмуриться, ему удалось заметить одержимый блеск в ореховых глазах. Теперь он видел их даже перед стеной тьмы. Теперь он по-настоящему уверился в своих догадках. И он готов был отдать что угодно, чтобы убедиться в обратном, чтобы увидеть другие глаза, почувствовать другие губы и руки. Чтобы подобие человека позади него просто исчезло, как в сказках исчезают злодеи без прямого показывания сцен их гибели, чтобы всё это прекратилось. Кира испещряет открытую шею влажными, затяжными поцелуями, в то время как Рюдзаки выпускает беззвучный стон из-за обжигающей даже сильнее умелых губ обиды за столь натуральное притворство и нежность в каждом поглаживании ключиц, груди и быстро вздымающегося от недоброго предвкушения живота. Он прикусывает мочку уха до побеления тонкой кожи, оттягивая, — L трясется от отвращения к происходящему. Юноша по-безумному неспешно обводит языком контур ушной раковины, едва проникает внутрь, — Рюдзаки стискивает зубы, душа крик в горле. Кира не думает о предпочтениях партнера. Он измеряет градус его боли, когда резко впивается клыками в чувствительную кожу почти под линией челюсти, а сжимая скользкую ладонь до неслышимого хруста, гадает, насколько быстро детектива накрывает липким отчаянием. Кира довольно скалится, чувствуя крупную дрожь чужого, хрупкого тела, которое будто не было восприимчиво к горячим струям воды, так красиво стекающим по идеально чистой коже. Он был зачарован этим видом: Рюдзаки напоминал ему идеальную скульптуру, нетронутую пылью, ветром и временем. Его острые лопатки не могли не привлекать к себе внимания, едва выступающие позвонки чуть ли не просвечивались на свету сквозь нежную кожу, а копчиком хотелось любоваться просто так, без задних мыслей. Юноша принялся слизывать постоянную влагу с подрагивающих плеч, а одновременно с этим заскользил руками по угловатым очертаниям чужого тела ниже. Рюдзаки попробовал уйти от мягких губ и коротких ногтей, что дразняще прошлись по ребрам, но это не обернулось для него удачей. Все силы уходили лишь на усилия устоять на ослабевших ногах и не позволить себе закричать от всего этого ужаса — что уж говорить об ударе локтем в живот и последующих рывков, чтобы вырваться из крепкой хватки, о его задержании и так далее. Голова гудела, тело ощущалось ватным, а сознание шло рябью, как при обезвоживании. Хотелось лишь уйти от дискомфорта, желательно — чтобы боль ушла сама и немедленно, ведь промедления определенно не сыграют в его пользу. Он рвано выдохнул, стоило Кире начать оглаживать скачущий из-за сбившегося дыхания живот, затем паховую складку и, наконец, саму внутреннюю часть бедра. L зашипел и слабо взбрыкнулся, почувствовав скорые, размашистые движения пальцев на полувозбужденном органе, но второй только усилил хватку, тихо пыхтя над его ухом. Он, конечно, понимал, что в данной ситуации возбудить Рюдзаки вряд ли получится, однако волновался по этому поводу даже меньше, чем насчёт вцепившейся в руку чужой руки в попытках остановить наверняка болезненное трение. Ему сейчас нужно не удовлетворить его, а дать понять: он никуда от него не денется, не избавится и не забудет. Только он, Кира, может решать, стоит ли умереть L или нет, только ему принадлежит его жизнь, которую он может скомкать и выбросить, как надоест, и только он вправе вызывать у него будь то улыбку или вопли нескончаемой боли. Рюдзаки только его трофей, и место у него будет самое видное. L как мог не показывал настоящих чувств, что разрывали органы изнутри, но когда его голову насильно развернули вбок, и Кира тут же впился в приоткрытые губы по-животному диким поцелуем, звонко сталкиваясь зубами так, что дёсна прострелила небывалая боль, прикрытые для лучшей видимости глаза нещадно заныли, а в носу — защипало. Он начал настойчиво отстранятся, чем вызвал ещё больший гнев с чужой стороны: во взгляде сверкнули недобрые огоньки. С уже явно выраженной жестокостью юноша от переизбытка эмоций сжимает чужую ладонь до хруста и проталкивает язык в горячий, почти сухой рот, начиная активно им двигать в такт скольжению по эрекции тихо мычащего от дискомфорта и страха Рюдзаки. Он специально перестает сглатывать слюну, чтобы, когда её собралось в избытке, перенести в рот партнера или просто оставить течь по их подбородкам, ведь вода так или иначе всё смоет. Когда Кира оставляет его половой орган в покое, зарываясь в повисшие плетями волосы пальцами второй руки, L хочет вздохнуть спокойно, как в тот же момент его почти вколачивают в стену, одним толчком колена раздвигают худые ноги шире, а пальцами проскальзывает между ягодицами, часто целуя покрасневшие от жары скулы, щёки и недвусмысленно трясь о фигуру напротив всем телом с приопущенными мокрыми ресницами. Резко напрягшийся детектив тут же упирается ладонью в чужой торс в хрупкой надежде отпихнуть откровенно насмехающегося над его беспомощностью человека, но это не работает. — Нет, — дрогнувшим от безысходности голосом произнёс L, отчаянно пытаясь помешать совершить задуманное. — Хватит! Тот вдруг прекратил оглаживать интимное место, наклонился к уху замершего в ужасе Рюдзаки, и чётко прошипел, скалясь во все зубы: — Не ты тут решаешь, когда мне останавливаться. Как и не ты — тот, кто смеет играть со смертью. Он без предупреждения ввёл внутрь сразу два пальца, отчего L зажмурился до цветных пятен и замычал сквозь стиснутые зубы. Кира начал быстро двигать рукой, одновременно с этим кусая чужой загривок до красных отметин, а Рюдзаки, извиваясь ослабленным телом, тихо хрипел и крупно вздрагивал после каждого нового толчка, которые, впрочем, продлились недолго. Решив, что этого хватит, тот последний раз развёл пальцы на манер ножниц, после чего вывел, сразу приставляя покрасневшую головку. L успел только открыть рот, когда Кира со всей силы потянул его за волосы, подставляя запрокинутую голову под струи душа. В момент, когда тот начал инстинктивно вырываться от страха банально захлебнуться, сжал острое бедро так, что останется темно-фиолетовый синяк, и начал грубое проникновение. От разрывающей внутренности боли Рюдзаки закричал, но на выходе из груди крик превратился в бульканье воды, кашель и неразборчивые звуки. Он тщетно метался из стороны в сторону, не в силах даже открыть глаза или вдохнуть грамм воздуха, пока горящие лёгкие наполняла вода, а руки в бешеном темпе скакали по стене в поисках вентиля. Войдя до самого основания, Кира брезгливо отпускает сжатые в кулаке волосы детектива, который сразу начинает громко откашливаться, хрипеть и ртом стараться вобрать как можно больше кислорода. Тот не позволяет Рюдзаки привыкнуть, он сразу начинает глубокие, сильные толчки, от которых L, уже не скрываясь вскрикивает так, что его голова гудит настолько оглушительно, будто вот-вот взорвется от образовавшегося там давления. Перед глазами всё потемнело, стало тусклым и рябящим, затем посыпались слёзы, частые и горькие, которые тут же сливались с обычной проточной водой, и только потом где-то в отдалении помутнённого сознания Рюдзаки почувствовал, как по ногам потекло что-то отличное от простых струй душа. Кира даже не замедлился при виде крови, наоборот, продолжил фрикции с даже с большим энтузиазмом. Толчок, за ним вскрик. Укус — всхлип. Ещё. Больше. Сильнее. Юноша сжал ладонями ягодицы неумолкающего Рюдзаки, вцепился в кожу ногтями, в то же время сцепив зубы на многострадальном плече, где теперь насыщались цветом несколько больших, жестоких укуса. L думал, что сойдет с ума от боли. Всё тело и сознание превратилось в один большой очаг рези, что сворачивала внутренние органы в крепкий узел, пронизанный тонкими иглами, за которые постоянно дёргали, водили по часовой и против часовой стрелки всё быстрее и безжалостнее — вот какие ощущения он сейчас испытывал. Совсем не то, что день назад. Все кардинально разное; как и человек, что делает это с ним. В отчаянии Рюдзаки уже потерял связь с реальностью, а слова начали срываться с языка сами собой. Сначала второй не слышал их, но затем заметил движения дрожащих губ и ради интереса прислушался. — Лайт, услышь меня. Лайт, прошу, услышь меня... Хватит, — различил он сквозь всхлипы и вскрики. — Остановись... Останови его. Кира обхватил ладонью горло L, искусавшего себе губы до сочащейся по подбородку крови, и потянул на себя, позволяя встать ровно, а не опираясь руками в стену с согнутой спиной, затем ощутимо сжал, продолжая рвано двигать бедрами. Теперь, когда удавалось проникать глубже, Рюдзаки начал издавать ещё более громкие звуки, попутно хватаясь за перекрывшую воздух руку. Кира с упоением наблюдал за тем, как покрасневшие от слёз глаза закатывались от спектра самых ужасных ощущений в его жизни, и, слизнув кровь с уголка раскрытого на хрипе рта, спросил сбивчиво: — Ты совсем свихнулся, Рюдзаки? Я нахожусь здесь. Если хочешь что-то сказать — обратись напрямую, — его голос звучал издевательски, победно и насмешливо. L только кряхтел, силясь разомкнуть чужие пальцы, иногда делая на удивление второго сильные рывки из стороны в сторону. Но в какой-то момент он сумел удивить ещё сильнее. После череды глупых попыток освободить горло, тот остановился, выгнул спину сильнее, закрыл глаза и тихо, отрешенно засмеялся с грустной улыбкой. Вот значит как. Лайт душит нежностью — Кира жестокостью, руками и бесчисленными толчками, Лайт целует — Кира кусает, причём так, будто хочет отодрать кусок мяса. Для Лайта он тот, с кем хочется обращаться насколько только можно осторожно, а для Киры он не больше вещи, которую можно починить, если обращался с ней слишком грубо. Это не может быть одним человеком. Так просто не может быть. Кира совершил несколько последних, самых сильных и глубоких фрикций, после чего отпустил Рюдзаки, но только для того, чтобы схватить шею с другой стороны и сомкнуть зубы на тонкой коже до последнего оглушительного крика и подёргиваний. L сквозь сильнейшие судороги собственного тела почувствовал растекающееся внутри тепло. Кира шумно дышал носом, прижимался к нему плотнее некуда, но от шеи не отодвинулся ни на миллиметр. Рюдзаки уже не почувствовал, как открытая рана защипала и нервы загорелись, а с ключиц на кафель упали несколько капель крови. Невероятно больно — больнее укуса где бы то ни было. Он не слышал, как второй что-то тихо прорычал ему прямо на ухо, как вышел из душевой кабинки и дверь ванной с щелчком закрылась. Пошатнувшись, Рюдзаки едва успел упереться одной рукой о стену, чтобы не упасть, а более или менее плавно сползти в угол. Он прислонился виском к прохладной плитке, сжал челюсти и закрыл рот рукой, чтобы издавать не слишком примечательные звуки внутренних страданий. Кровь вперемешку с белёсой жидкостью быстро уползала в слив, оставляя за собой только небольшие, успевшие запечься бордовые капельки на некоторых участках пола. L попытался подтянуть к себе ногу, и сквозь немыслимую боль у него получилось. Его мандражило, до безумия хотелось пить и лучше — крепкий алкоголь вместе с десятком таблеток обезболивающего. Глаза уже давили на мозг от слёз, но он просто не мог их остановить, как и приглушенные ладонью полустоны-полухрипы. — Ватари, — выдавил он севшим до клокочущего шепота голосом, навряд ли различимым сквозь шум душа. — Не трогай его. Не вздумай трогать его, если слышишь меня. Конечно, он понимал, что за подобное Лайт должен понести наказание, причем не самое приятное, однако жизнь помощника его беспокоила куда больше задетой гордости и саднящих ран, которые будут заживать неделями, если не месяцами — зависит от места на теле. Теперь Рюдзаки полностью осознал, с кем именно борется. А ещё был на девяносто два процента уверен — на этом свете ему осталось ходить не так много времени. Что делать он просто не представлял. Настолько паршиво на душе L никогда не было.

***

Когда Лайт спустился обратно в штаб, на диванчике уже сидели его отец и Мацуда, и если Соитиро читал какую-то сноску из газеты, то второй просто смотрел скучающим взглядом на стоящую перед ним чашку кофе. Видимо, без Рюдзаки тут всё замирает, оставаясь в таком положении, пока тот не вернётся. Однако при виде юноши полицейский сразу вскочил с места с дружелюбной улыбкой и детской радостью в глазах. — Привет, Лайт, — сказал он. — Не видел Рюдзаки? Его нет с самого момента, как мы с шефом пришли. — Здравствуй, Мацуда, — произнесли вежливо, после чего наигранно смутились. — Нет. Я ночевал сегодня в отеле, поэтому не видел его со вчерашнего вечера. Тот откровенно разочаровался от такой новости и повесил голову. Соитиро же только недоверчиво хмыкнул, продолжая хмуро изучать газету. — Тогда где ты был? — спросил он, косясь на сына мрачным взглядом из-под очков. — Мне нужно было сходить в туалет, — спокойно ответил Лайт, разведя руками. — Можешь проверить камеры, они наверняка засняли меня в коридоре. — Нет. Не хочу смотреть, как ты с ним лизался, — выплюнул Соитиро, делая вид, что снова увлечен чтивом. — "Лизался"? — переспросил Кира с приподнятой бровью. — Во-первых, я этого не делал. По крайней мере, не сейчас. Во-вторых, это называется по-другому. В-третьих, это мое личное дело, и раз уж ты больше не считаешь меня своим сыном, тебя это никак не касается, папа. — Да ты, я вижу, совсем забыл про уважение к старшим, Лайт, — рявкнул мужчина и вскочил с места, бросив скомканную газету на журнальный столик. По лицу ойкнувшего Мацуды можно было прочесть вселенский ужас и растерянность. Юноша же выражал только откровенное непонимание происходящего, даже когда отец подошёл к нему и взял за грудки пиджака. — Без должного надзора стал тем, на кого мне противно даже смотреть. — Шеф... — прошептал шокировано Тота, который даже пригнулся от неловкости. — Тогда просто не смотри на меня, — пожал плечами Кира. От сказанного мужчина неверяще отпустил его, на что тот лишь со вздохом поправил галстук. — Я не мозолю тебе глаза дома, а живу здесь, и пересекаемся мы только в штабе. Если я вдруг перестал быть для тебя человеком, когда мы с Рюдзаки просто поддались чувствам — это меня уже не волнует. Ненавидь меня сколько хочешь, но ты уже ничего не исправишь. Он, будто ничего и не произошло, прошёл к своему компьютеру и сел за стол. Соитиро слегка покачал головой из стороны в сторону, осматривая будто чужого человека снизу вверх, после чего тяжко вздохнул и вернулся на место, напоследок проведя ладонями от подбородка до очков, чтобы успокоиться. Не успел Кира открыть хоть одну вкладку, как телефон завибрировал в кармане брюк. — Да? — Лайтик, привет! — протянул звонкий голос. — Это Миса-Миса! Узнал? — Конечно, — безразлично произнёс он и откинулся на спинку стула. — Зачем звонишь? — О, у меня для тебя отличная новость: я снова могу видеть имена! Когда мне прийти к тебе? Только скажи, Миса-Миса сразу явится! Кира довольно усмехнулся про себя. Когда он вышел из ванной, Рюука не было нигде видно. Значит, вот у кого она приобрела глаза. — Мы недавно ходили на свидание, Миса, — сказал юноша устало. Конечно же, он не такой дурак, чтобы в открытую озвучить, когда девушке нужно прийти в штаб. Везде установлены камеры, этот разговор — для записи. — Хорошо, — вздохнул Кира после недолгой паузы, которая нужна была для впечатления, будто на другом конце провода его начали жалобно уговаривать. — Хорошо. Тогда до завтра. — Поняла, — счастливо пискнула Миса. — Люблю тебя, пока! Положив трубку, Кира едва сдерживался от истеричного смеха. Всё идет лучше некуда: уже завтра Амане увидит имя Рюдзаки, сообщит то во время фальшивого свидания, и останется только в нужный момент записать L в тетрадь, избежав при этом любых подозрений в своей причастности к его смерти. Только тогда он сможет, наконец, вдохнуть полной грудью, ведь препятствий на пути к построению нового мира больше не будет, так как их просто некому будет ставить. Не будет чувства погони, не будет и игры двух гениальных умов, в которой каждый хранит в рукаве свои козыри. Сейчас этим самым козырем Кира воспользовался быстрее L, а, как водится, проигравший выбывает. В их случае выбывает навсегда, без шанса на реванш.