Оh Cruel Darkness

— Не жалеешь, что двадцать лет назад не убила меня? — его ухмылка пробуждает сильное, тёмное чувство в груди. Она не думала, что может испытывать такую всепоглощающую ненависть. В ней не осталось ничего, кроме гнева — ни любви, ни радости. Его глаза лучатся мрачным удовлетворением, а в её глазах ничего, кроме жгучего бешенства. — Гори в аду, — выплёвывает она, не прерывая зрительного контакта. — Обязательно, — кивает Тоффи. Его свита окружает её; руки заламывают за спину, надевая тяжёлые наручники. Мун оказывается на коленях, но по-прежнему смотрит прямо в глаза Ящера. — Казни меня на закате. Это будет достаточно драматично, — бросает она. В глазах Тоффи на секунду мелькает удивление, но потом он вдруг разражается диким хохотом. — Казнить? Боже, Мун, ну мы же не варвары какие-то. Отведите королеву в темницу. Её конвоируют трое монстров, и они почти доходят до двери, когда голос Тоффи вдруг окликает их. — Хотя нет, стойте. Отведите её в подземелья. Как вы с нами, так и мы с вами, — он посылает Мун почти дружелюбную улыбку. — Чтоб ты сдох, — совсем не по-королевски бубнит Мун, когда оказывается в темноте. В мьюнианских тюрьмах нет света — а бабочка наконец попалась в банку. *** Она до сих пор не может поверить: как, как её малышка Стар могла умер... исчезнуть? Как возможно то, что её сейчас нет? Это занимает её мысли, и она ни о чём не может больше думать. «Не уберегла», — обречённо думает Мун. Она винит себя во всём, что произошло. Нельзя было оставлять тогда дочь без присмотра. Нельзя. Она ведь знала, что Стар ни за что не оставит попытки сбежать и сделать всё по-своему. Стар была решительной и храброй — куда более решительной и храброй, чем сама Мун в её годы. Но теперь её нет. Так же, как и мамы. Когда Мун вспоминала маму, её охватывала грусть. Но в эти моменты рядом всегда был Ривер, он обнимал её и гладил по голове. Его тёплые прикосновения внушали ей ощущение спокойствия. Но Ривера сейчас нет рядом — она даже не знает, где он. Ривера нет, как нет никого, кто ей дорог. Мамы, дочери, мужа — их нет. Она осталась одна, и никто не может ей помочь. Перед ней тарелка еды, стакан воды и небольшой факел в руках стражника. Мун не спешит начать трапезу, ведь знает, что стоит ей доесть, как стражник заберёт посуду и удалится восвояси вместе с единственным источником света за три дня. Сейчас королева — вернее, уже не королева — не представляет опасности. В ней не осталось магии. Она полностью опустошена, морально и магически, и даже не предпринимает попыток сбежать. Стражник — такой же ящер, как и Тоффи, неуязвимый. Бесполезно тратить силы. Она стягивает перчатки, рассматривая сетку чёрных вен, опутывающих её руки до локтя. Её пальцы совсем почернели. Мун вспоминает то, какими были руки Эклипсы — почти чёрные, тёмно-фиолетовые. В Эклипсе была тьма — и в ней, Мун, выходит, тоже? В первый раз, когда она воспользовалась этим заклинанием — тогда, двадцать лет назад, — тьма доползла лишь на треть предплечья, и потом ушла спустя неделю. Но с того момента, когда Стар умер... исчезла и Мун прочла заклятие, прошло уже три месяца — а тьма все ползёт и ползёт дальше. Но заклятие не сработало, Тоффи ещё жив, условия сделки не выполнены, Эклипса не выбралась. Не выбралась же?.. — Ешьте, Вашество. Моё терпение не безгранично. Мун трясёт головой, прогоняя мрачные образы будущего, в котором Королева Тьмы и Тоффи подчиняют себе Мьюни и все соседние измерения, и принимается за еду. У неё нет вкуса, по крайней мере, Баттерфлай его не чувствует. Она делает последний глоток, протягивая тарелку и стакан монстру. Тот уходит быстро, ничего не сказав. Мун вновь оказывается в темноте. В темноте она теряет чувство времени. Тут тихо, никаких звуков, которые можно было бы считать. Но Мун и не хочет считать — от этого отчаяние только сильнее сжимает свои тиски. Ей удаётся погрузиться в нездоровое подобие сна, но снов она не видит. Возможно, что она даже не спит, но выяснить это невозможно. Предплечья нестерпимо жжёт. Огонь постепенно ползёт дальше, и вскоре Мун горит, горит, горит. Огонь повсюду, она почти может видеть его. В ушах по-прежнему этот звон тишины, он становится громче, и Мун даже не слышит, как начинает кричать, орать, как безумная, в приступах агонии. Всё прекращается внезапно, рывком. Мун дышит короткими слабыми полувздохами, не в силах наполнить лёгкие. В подземелье вновь проникает свет. Мун неверяще смотрит на тень, которая подползает к её тюрьме, а вскоре появляется и сам обладатель. — Покажи мне руки, — говорит Тоффи. Мун не в силах пошевелиться. Ей кажется, что её тела и вовсе нет. Только то, что осталось от её почерневшей, раздавленной потерей дочери души. Замок звякает, калитка скрипит, и Тоффи оказывается совсем рядом, его ботинки возле её коленей. Он присаживается на корточки и сам хватает её за руку. Баттерфлай не отрывает от неё взгляда, просто не может: смотрит, как он стягивает перчатку, как проводит пальцем вдоль предплечья. — Ты призвала тьму, чтобы убить меня, а вместо этого она убивает тебя, — говорит Тоффи почти сожалеющим тоном. Мун всё ещё не в силах управлять ни единой мышцей в своём теле. Она даже не способна поднять на Ящера взгляда, чтобы прочесть что-то на его лице. — Спи, это пройдёт. Он проводит лапой по её лбу — словно отец гладит дочь перед сном. Только ладонь у Ящера шершавая и прохладная. — Спи. В нём всё ещё есть магия. Мун чувствует это перед тем, как её окутывает морок.