Оh Cruel Darkness

Проснувшись однажды утром, спустя неделю после того, как они с Тоффи чуть не... спустя неделю после того случая, Мун неожиданно обнаруживает себя не в темнице. Под ней мягкая перина её королевской спальни, а всё пространство вокруг освещено утренним солнцем. С непривычки Мун зажмуривается и долго не может открыть глаза. Их щипет от слёз, и поэтому она утыкается в подушку. Тоффи подходит так бесшумно, что кажется, он всегда был тут. Мун надеется, что это не так. — Я решил, что тебе здесь будет лучше. — С чего такое милосердие? — У неё даже нет сил вздрогнуть, хотя сердце и заходится в быстром и громком стуке. Тоффи присаживается рядом с ней — она чувствует, как проминается под ним перина. От него веет непривычным, мертвецким холодом. Странно. В самой комнате даже тепло. — Так я смогу за тобой следить большую часть времени и буду уверен, что ты не выкинешь чего-то... экстраординарного. — Экстраординарного? Ты так называешь то, чем мы занимались?.. — она, наконец, поворачивает голову, разлепляя веки. Тёмная фигура не слепит, да и воздуха можно вдохнуть. — А чем мы занимались, по-твоему? — Он наклоняется к её лицу, уперевшись одной рукой в перину по другую сторону от неё. Мун мутит от этой близости. Конечно, между их лицами расстояние чуть меньше полуметра, но даже это кажется ей непозволительной близостью. — Я замужем, — только и выдавливает из себя Мун. Тоффи в ответ смеётся, запрокинув голову, тем самым увеличивая дистанцию. Дышать становится заметно легче. — Боже, Мун. Мне казалось, ты умная женщина. Вроде как, королева и мать. А ведёшь себя, словно подросток. — Я веду себя так, как мне позволяет воспитание. — Да, воспитанные женщины именно так себя и ведут. Руку, которая непроизвольно поднялась для того, чтобы ударить Тоффи, он перехватывает ещё в самом начале. У неё слишком мало сил, чтобы сопротивляться, но её взгляда достаточно, чтобы выразить все её эмоции. — Мун, не стоит, только зря силы потеряешь. Сейчас ты моя пленница. И почти моя собственность. Почувствовав, что она больше не будет драться, хотя и глаза её по-прежнему полыхают ненавистью, Тоффи отпускает её, поднимаясь с кровати. Мун следит за ним взглядом: пусть она и не в силах ему противостоять сейчас, но и смириться она не готова. Ящер останавливается возле окна, утренние лучи пляшут на его коже. — Я пришёл не с целью тебя позлить, вообще-то. Хотя и это, конечно, тоже. Думаю, ты можешь представить, как скучно живётся монархам. Так вот, я отвлёкся. Видишь ли, неделю назад ко мне пришла женщина, которая зовёт себя мисс Хэйнос. Всё, что о ней известно — это только то, что она директор интерната для принцесс. Но я уверен, что это ещё не всё. — Хэйнос была здесь? В этом замке? — Мун вдруг подскакивает с кровати. В глазах темнеет, но она справляется с этим, фокусируя взгляд на лице монстра. — Да. Она живёт тут. — Боже, — выдыхает Мун. — Что тебе известно? — Мне нет причин помогать тебе. Как и ты вряд ли мне поможешь. Тоффи переводит взгляд с окна снова на Мун и в один широкий шаг вновь оказывается возле кровати. — Говори, — приказывает он. — Нет. Он вновь приближает свою морду к её лицу, его нос утыкается в её, и её взгляд вновь в плену его. Он вновь прижимает её тело своим, вцепившись в запястья и обвив её лодыжки хвостом. — Тогда я выясню сам. Вторжение в разум похоже на то, как пиявки вгрызаются в плоть. Мерзко, некомфортно. На грани болезненного. Тоффи копается в её голове, и все воспоминания проносятся вместе с тем у неё перед глазами. Словно фильм в режиме перемотки. Она пытается сопротивляться, но от этого Тоффи лишь усиливает напор, и скоро она становится совсем беспомощной в его хватке. — Надо же, — только и говорит он, когда отпускает её. Он вновь подходит к окну, выглядя крайне озадаченным. Мун не может знать, что он думает. — Как ты смог?.. Она имеет в виду, конечно, вторжение в её разум. Это не способность Септарсисов, не сила кого-то из Верховной комиссии. — Вы, Мьюнианцы, так ограничены в плане магии. Чего нельзя сказать о Эклипсе, конечно же. Ты читала Запретную главу? — Я... — Хотя да, кого я спрашиваю. И как, понравилось? — Это тёмная магия... — У магии нет стороны, светлой или тёмной. Магия либо сильная, либо слабая. Уж кому как не тебе это знать. Правда, Мун? Он задумчиво поднимает руку — ту, где когда-то не было пальца. Мун не отрывает от неё взгляда. Чёрт, он прав. Она ненавидит, когда Тоффи прав. И ей хочется возразить ему до скрежета зубов, но она знает, что любые её доводы будут лишь лицемерными высказываниями. Она была светлой, но не гнушалась обратиться за помощью королеве Тьмы. Она знала, что тёмная магия просто шире. — Но ты никогда не признаешься в этом вслух, — почти с сожалением заключает Тоффи. Мун вздрагивает, когда понимает, что всё это время он смотрел на неё, изучая её реакцию. — Что ж, спасибо за информацию. Отдыхай, скоро тебе принесут завтрак. Он уходит. Мун всё-таки подмечает, что его каблуки стучат по полу. Выходит, что он всё-таки какое-то время был рядом с ней спящей. Это приводит её в смятение. Он же не видел её голой, пока её переодевали? *** В сравнении с величественным замком Баттерфлаев меркнет любое другое произведение архитектурного искусства. Высокие своды потолков, дорогая мебель, множество картин и витражей — здесь даже воздух пахнет роскошью и достатком. Недели, что Хэйнос провела здесь, ей оказывается недостаточно, чтобы изучить и половины замка — такой он огромный. Она завидует Баттерфлаям — столько места, чтобы потеряться. Столько места, чтобы быть одной. Она любит спокойствие. Тишину. Находясь в ней, она может слышать тихую мелодию из музыкальной шкатулки, которую её мама в детстве ставила рядом с люлькой. Она мало помнит о своём детстве. В основном это что-то далёкое, мутное, но тёплое и приятное. Она была счастлива в первые месяцы своей жизни. А потом её этого лишили. Она не знает, кто, но точно уверена, что её мать, кем бы она ни была, не могла бросить её. Её мама её любила. И Хэйнос её любила. После того, как её забрали, она разучилась. Из неё словно выкачали все положительные эмоции, оставив только злобу и обиду. И за всю свою сложную жизнь она привыкла быть такой: чёрствой, холодной. Привыкла заботиться только о своём собственном благополучии. Её спальня смежна с другой, поменьше. Большую часть времени она не заходит туда — знает, как тяжело Растикор переносит восстановление. Процесс этот, мягко говоря, неприятный и болезненный. И Растикор не хочет, чтобы кто-то видел его уязвимым. Она помнит тот день, как будто бы он случился вчера. Когда она гуляла в окрестностях школы, и на опушке леса вдруг оказался он: раненый, истекающий кровью, едва передвигающий лапами, он свалился прямо ей под ноги. И взглянул на неё. И в его глазах она прочла то, что читала каждое утро в своих собственных: у него забрали всё, чем он дорожил. Он был один, беспомощный, напуганный. И она пришла к нему на помощь. Их общение с Растикором не сразу перешло в статус дружбы. Он не доверял ей, они ссорились по любому поводу. Важным фактором, конечно, послужило то, что она была мьюнианкой. Одной из тех, с кем Растикор воевал всю свою жизнь. Потом он увидел трефы на её щеках — она была неосторожна, а он слишком наблюдателен. Он снова избегал её, злился. Когда она пришла объяснить ему всё, он вспылил и чуть не откусил ей голову. Они тогда не общались целый месяц, но продолжали жить в одних стенах, пересекаясь только тогда, когда речь заходила о делах школы. Но однажды Хэйнос вдруг стало плохо: всё тело ломало, жгло, и она чувствовала, как что-то в ней менялось. В зеркале она увидела монстра. Ей тогда стало страшно, безумно, на грани животного. И Растикор нашёл её тогда на кафельном полу, измученную, дрожащую и в слезах. И тогда он помог ей, как она помогла ему. После того случая, казалось, между ними стало всё ровно. Конечно, у обоих были сложные характеры, и они часто препирались по пустякам, но теперь это скорее походило на какую-то их личную шутку, непонятную другим. Они не касались темы её происхождения, да ей и нечего было рассказывать. Она просто не помнила ничего. Ей всё чаще стало казаться, что она сама закрылась от прошлого: выстроила стену, чтобы было не так больно. И Растикор не настаивал на том, чтобы она ему открылась. Она была благодарна ему за это. Он единственный, о ком ей хочется заботиться. В один день она поняла, что у неё нет никого дороже, чем он. Растикор не любит говорить о чувствах, он кх-м... человек дела. И он знает о том, что она его любит. Возможно, он и любит её в ответ, но никогда не признавался в этом. А ей и не нужно. — Здравствуй. Как ты? Он следит взглядом за движением её руки, пока она зажигает свет в комнате и закрывает дверь. Конечно, он не может говорить, но она чувствует его почти на телепатическом уровне — за двадцать лет это стало так просто. — Что-нибудь нужно? Его рука тянется к ней, и Хэйнос берёт его ладонь в свою. Он тёплый, но она чувствует, как он дрожит. Как же это, должно быть, трудно! Она и не может себе представить. — Король Тоффи передал мне, что хочет навестить тебя. Ты же не против? Она читает по его глазам. — Хорошо. Потом она садится к нему на кровать, и они долго так сидят в тишине, и она продолжает держать его ладонь в своей. Иногда ей кажется, что месть ей вовсе и не нужна — главное, чтобы Растикор был рядом.