Ваше Высочество

      Нежный, бархатный голос ласкал уши. Он пробирался вкрадчиво в сознание и тревожил душу. Он был мягок, в нём читалась нежность. Обладатель… Обладательница этого голоса ярко улыбалась, обнажая ровные белые зубы. Она что-то спокойно рассказывала, часто прерываясь своим тихим смехом и смотрела так ласково, с такой заботой. Парнишка, что сидел напротив, которому она сейчас уделяла всё своё внимание, слушал внимательно, впитывал каждое слово и взгляда своего не отрывал от белокурой женщины, что находилась столь близко, что можно было протянуть руку, и коснутся её мягких, вьющихся пшеничных волос, таких непривычных для этой страны.       И вот парнишка протягивает руку, улыбка расцветает на его губах, а женщина замолкает. Взгляд её меняется, в нём нет больше ласки. В нём читается пожирающий страх, в действиях её нервозность проскальзывает, а парнишка понять не может, что же не так. Он руку протягивает всё ближе, желая коснутся плеча своей матери и спросить, что случилось. Но с неуверенным его прикосновением маленьких пальчиков к хрупкому плечу обтянутому грубой серой тканью простой рубахи, силуэт женщины становиться блеклым, черты лица её размываются, а улыбка, последняя, застывает на её алых губах. В глазах парнишки влага собирается, с губ его срывается испуганное «мама!», а женщина перед ним полностью растворяется в ставшим тёмным пространстве.       Тэхён в бреду мечется по мокрой, от его пота, смятой простыне. У него лицо покрыто в испарине, что каплями скатывается по вискам и капает на всю ту же простынь, на лбу ощущается что-то тяжёлое, мокрое, дарующее малость прохлады. Тело настолько тяжёлое, будто налито свинцом, его покрывает какая-то резко пахнущая густая жидкость, дарящая ему и жжение и охлаждение. Тэхён бредит, мечется, пальцами неслушающимися сжимает простынь и губами шевелит, будто сказать что-то хочет, но не произносит ни звука. Лицо его в боли искажено и глаза до боли зажмуринны. Со лба исчезает то тяжёлое и мокрое, уже больше не дарующее прохлады, оно вмиг нагрелось от его горячей, будто пищащей огнём кожи. На смену ему приходит другое, точно такое же, заставляющее сорваться с губ выдох и слегка расслабить пальцы, сжимающие простынь. К его правой руке что-то мягкое и влажное прикасается, ведётся вниз, стирая ту густую резко пахнущую жидкость.       Грудь разрывает от боли и Тэ мог бы подумать, что в его сердце вонзили острый меч, но вот тот обрывок марева вновь всплывает, вновь повторяется, будто на повторе, а сердце пронизывает новая тягучая боль. Она разрывает на части. Она поглощает собой каждую частичку его тела, его души, его сердца. Такое родное и такое забытое давно «мама», срывается с потресканных сухих губ. Тэхён это слово повторяет, словно мантру, шепчет на повторе, а перед глазами светлый образ на самом деле сильной женщины, который раз за разом растворяется в казалось в один миг светлом пространстве, а в другой — абсолютно чёрном. Боль, разрывающая сердце, настолько сильная, что по виску стекает новая капля. Слеза. За ней ещё одна и ещё. На губах чувствуется что-то горькое, что-то вновь резко пахнущее и в следующий миг всё пропадает, исчезает, заменяется абсолютно ничем — пустотой. Тэхён не знает сколько длится эта чернющая пустота, это лживое спокойствие и безмятежность, вспариваемая изредка размытыми яркими кляксами чего-то непонятного.       Грубое дерево впивалось в кожу маленьких ладошек, сдирая с них кожу, царапая и принося дискомфорт. Но маленький мальчик не обращал на это внимание, он покрепче перехватил пальцами рукоять деревянного небольшого меча и смотрел с вызовом на статного мужчину перед собой, который улыбался, подначивая, и смотрел победно, держа в своих сильных, мозолистых руках точно такой же меч. Паренёк издал что-то далеко походящее на боевой крик и кинулся вперёд, занося свой меч для удара. Но в следующее мгновение его ладошки теперь ощущали не шероховатое древо мяча, а сырую землю, которую он ощущал и всем своим телом, утыкаясь лицом в мокрую от утренней росы траву. Он сопел обижено и прятал лицо от нависшего над ним мужчины. На плече очутился жар чужой широкой ладони, заставивший вскинуть голову ввысь, уставившись взглядом в тёмные глаза напротив. В этих глазах читалась мудрость, читалось море знаний и прожитые года.       На покрытых коркой губах расцвела добрая улыбка, а паренёк ощутил и вторую ладонь на своём другом плече. Мужчина мягко поднял светловолосого на ноги и посадил его на свои согнутые колени, он бережно обтрушивал с одежды налипшую грязь и смотрел мягко, не прекращая улыбаться, что и сам парнишка улыбнулся в ответ. Но вот одежда уже чиста и мужчина ставит парня на ноги, вставая и сам. На его губах вновь улыбка, эти губы после зашевелились, произнося какие-то слова, но мальчик не слышал, его как будто оглушили, а мужчина стал отдалятся. Он что-то говорил, а силуэт его становился всё дальше и дальше. Парень испуганно смотрел в глаза своего отца, пытался дозваться до него, но из рта не вылетало не звука, хоть, он был уверен, он кричал во всё горло. Отец становился всё дальше и дальше, пока вовсе не исчез, растворившись в пространстве, которое вмиг стало чёрным, забрав с собой всё.       И вновь Тэхён ощущает что-то мокрое и холодное на лбу, вновь его тело покрыто чем-то густым и резким, вновь он бьётся в лихорадке, мечась по простыни. Тело ещё больше ощущается тяжёлым, будто кем-то избитое, будто и вовсе не его. Вновь к его телу прикасается что-то мягкое и влажное, стирая то густое. И вновь эта разрывающая боль, пожирающая собой всё, оставляющая после себя лишь пепел, лишь разбитые осколки и тянущее чувство в груди. Крупная дрожь пробивает всё тело, когда это что-то влажное касается груди, где всё внутри и так исполосовано, в не до конца заживших рубцах. Ресницы трепыхают, сквозь них по пылающим глазам бьёт яркий цвет, заставляя зажмурится вновь и смять пальцами уже сухую простынь. А в душе такое забытое тепло и умиротворение.       На губах вновь ощущается что-то горькое и тёплое, попадая в рот, и разливает негу по телу. А после — пустота. Чёрная, где Тэхён уже повторно теряется, выбраться пытается, но и движения сделать не может, будто тонет, захлёбывается, отключаясь от всего. Эта пустота затягивается, Тэхён не знает насколько, но в этот раз намного больше, кажется, на вечность, но, кажется, и нет. В этой пустоте нет ничего: ни ощущений, ни чувств, ни мыслей, а главное — боли, что настолько сильная, что глаза вновь намокают, вот только слёзы наружу не выбираются, так и застывая в карамельных глазах.       Свежесть ощущалась так ярко, что, кажется, к ней можно было дотронутся, её можно было ощутить и попробовать на вкус. Она, наверное, прохладная, как ветер лёгкая и как ягоды — с кислинкой. До ушей доносилось тихое журчание узкой речушки, что совсем близко, брызги от которой долетали прям до мальчишки, маленькими капельками оседая на его открытых участках кожи и лице, на котором яркая мечтательная улыбка и озорство детское. Напротив — точно такой же мальчишка, лишь на год старше и волосы у него благородного чёрного цвета, глаза у него кофейные и очень милая родинка под нижней губой.       Мальчишка улыбался ярко и смущённо смотрел прямо в глаза, протягивая сжатый кулачок. Светловолосый на это смотрел удивлённо, спросил «что это», а старший губами шевелил, что-то рассказывал и щёк его румянец тронул. Младший не мог услышать, захотел вновь спросить, но парнишка лишь закивал в разные стороны головой, вновь улыбнулся, вот только его улыбка другая. Печальная, с такой невыносимой болью. Брюнет говорил что-то ещё, но младший вновь не слышал, выкрикнул «я ничего не слышу», а старший посмотрел будто удивлённо, но после, не отрывая взгляда, вложил что-то в ладонь парнишки и отступил назад. Сделал ещё один шаг и ещё, с губ его не сходила всё та же улыбка, а после он рассыпался, превращаясь в рой маленьких сияющих бабочек.       Уже привычная мокрая тяжесть ощущается на лбу Тэхёна, который уже не мечется по постели, не горит в огне. Тело его всё также тяжёлое, будто вовсе не его, но оно уже не в этой резкой густой жидкости. Теперь он дышит не так тяжело, более менее размерено. Его больше никто не касается, а на голом теле ощущается лёгкая рубаха из тонкой ткани. Всё ещё слегка пылающих щёк касается прохладный ветерок, принося облегчение, а Тэ пробует открыть глаза. Первый раз ничего не получается, потому что яркий свет режет отвыкшие от света зрачки. Во второй получается их чуть-чуть приоткрыть. Всё плывёт, будто залитое водой, Тэхён не может ничего толком увидеть, лишь замечает что-то светлое, похожее на чьи-то волосы и очень сильно размытое лицо, вроде, мужчины, прежде чем вновь закрыть глаза.       Проходит много времени, перед тем, как Тэхён решается вновь попробовать разлепить веки. В этот раз, сквозь ресницы виднеется что-то яркое, вроде рыжее, а до ушей, словно через толщу воды доносится высокий родной голос. «Чимин-а» — проносится в голове, прежде чем Тэхён вновь закрывает веки, погружаясь в темноту, которая в этот раз не настолько долгая, не настолько пожирающая. В следующий раз, когда он пробует открыть глаза, по ним уже не режет яркий свет, их обволакивает приятная темнота. Кажется, на дворе уже глубокая ночь. Приглушённо доносятся чьи-то шаги и скрип двери. Тэхён пытается повернуть в ту сторону непривычно тяжёлую голову, мышцы его совсем не слушаются, поэтому, всё же повернув голову в нужную сторону, взгляд Тэхёна цепляет лишь чьё-то лицо, отсвечивающее светом свеч. Тэхён думает, что у него вновь жар и всё это очередное марево, когда в этом человеке он признаёт Чонгука. А после вновь пустота и отсутствие всего.       Нежная улыбка. Взгляд. Касание. Дрожь по телу. Ласковые слова. Глаза в глаза. Прикосновение губ к щеки. Задержанное дыхание. Переплетённые пальцы. Откровенное признание. Взгляд в самую душу. Смерть.       Чонгук смотрел, неотрывно, улыбался нежно и протянул руку. Коснулся подушечками пальцев тыльной стороны ладони, перехватил её ловко и сжал в своей бережно, переплетя пальцы. Его губы шевелились, он говорил что-то, но эти слова не долетали до ушей парня, они попадали прямо в сердце, врезались в него словно раскалённые ножи, пронзали насквозь и оставались там, принося каждый раз нестерпимую боль. Чонгук продолжал что-то говорить, прижимался к боку теснее, а с губ его не сходила нежная улыбка, эта нежность была и в его кофейных глазах и в его прикосновениях и в его голосе. Эта нежность затапливала собой светловолосого, она его губила и одновременно спасала. Она была его спасением и его гибелью.       Ненависть во взгляде. Плотно сжатые челюсти. Полный холода голос. Ярость, которая уничтожала медленно, клеточка за клеточкой чужое трепыхающее тело. Блеск стали, свист разрываемого воздуха. Время замерло. Чонгук, покрытый чужой кровью, пустующим взглядом смотрел в испуганные напротив.       Вновь привычная мокрая тяжесть на лбу и ломота во всём теле. Уже не так жарко, тело больше не горит в агонии, а по помещению гуляет лёгкий сквозняк. На щеках ощущается солённая влага, а сердце разрывается от невыносимой боли, пронзающей его вновь и вновь, раздирающей его на куски. Это было… Невыносимо. Грудь тяжело вздымается и опускается, под ресницами вновь мелькает родная рыжеволосая головушка и Тэхён вновь закрывает глаза, вновь проваливается в ту гнетущую пустоту. Когда он вновь пытается открыть глаза, то в помещении уже темно. Он лежит так некоторое время, а после слышит тихие шаги и скрип двери. Он взгляд туда устремляет и думает, что его вновь охватила горячка, а это — ведение в последствие неё. Потому что под полуоткрытыми веками виднеются чёрные, как смоль волосы, красный атлас королевского одеяния и хмурое прекрасное лицо. Чонгук. И вновь засасывающая в себя пустота, поглощающая темнота и абсолютно ничего.       Когда Тэхён вновь открывает глаза, то уже не чувствует такой ломоты в теле, на его лбу не ощущается ставшая привычной мокрая тяжесть, а в помещении играет утренний свет.       Он лежит так не помня сколько, взглядом бездумно смотрит в деревянный потолок, а по щекам его мокрое что-то стекает. Что-то солённое, что-то больное, вспаривающее нежную кожу, принося адскую боль, где-то там, в груди, с левой стороны. Все те марева, не были последствиями воспалённого сознания. Это его воспоминания. Светлые, радостные, греющие душу, такие родные. Но вот боль от них раздирающая, полосующая сердце раз за разом, разрывающая на части. От неё не избавится, её не вытерпеть, её не пережить. Мама, отец, ОН, и Чонгук. Все родные сердцу. Все его покинули.       Дверь скрипит, пропуская внутрь человека. Тэхён на локтях приподнимается, правда сначала вновь падая назад, но пересиливает слабость и фокусирует взгляд на молодом мужчине, который к нему подлетает, смотрит удивлённо, с радостью и облегчением в глазах. Тэхён вспоминает, что где-то его уже видел, кажется это тот, кого запомнило его сознание, когда он приходил в себя на доли секунды и видел эти светлые волосы, эти пухлые губы и нереально красивое лицо. Мужчина говорит что-то, но все слова долетают приглушёно, будто, сквозь толщу воды. Вроде восклицает, что рад, что Тэхён очнулся, говорит, что всё о нём знает и чтобы тот не пугался. Тэхён кивает заторможено, губы сухие разлепляет, и сказать, спросить что-то хочет, но из груди вырывается лишь хрип и кашель. Врач встрепенулся разом и подаёт Киму чашу с какой-то ароматной жидкостью, которую Тэхён выливает в себя всю, чувствует, как прохладой горло обволакивает, как приносит облегчённость в раздирающих лёгких.       Минхёк, представившийся, как лечащий врач короля, говорит ещё много чего, спрашивает, как Тэ себя чувствует, меряет ему пульс и причитает, что Чонгук взбрендел, что совсем совести не имеет, что сам бы ему врезал. А Тэхён понять ничего не может. У него мысли путаются, в кашу какую-то превращаются и в груди что-то давит. Но нет, оно не приносит той невыносимой боли, оно какое-то хрупкое совсем, словно фарфор, оно тёплое, совсем немного согревающее. Но оно разбивается в один миг, разлетается на мелкие осколки и опадает к подкосившимся ногам. — Я уж правда думал, что ты не очнёшься до нашего отъезда. Думал, что Чонгук уедет так, и не узнав, что ты пришёл в себя и корить себя будет всю дорогу.       Тэхён потресканными губами спрашивает, что за поездка, куда уезжает Его Высочество, а в груди неведомый страх поселяется, тревога возрастает. Минхёк сначала удивляется немного, а после с тоскливой улыбкой говорит. — На войну, потому что переговоры эти не закончатся мирно.       Тэхён больше ничего не слышит, его будто ударили чем-то тяжёлым по голове, лишили всех чувств и эмоций разом. А Минхёк говорит лишь, чтобы Тэхён поправлялся, прощается, будто в последний раз и уходит. Звон в ушах возрастает от этой давящей тишины, он провоцирует подступающий ком к горлу, скручивает все внутренности, а страх, паника, тревога накрывает разом. Сердце сжимается насколько сильно, что Тэхёну хочется вырвать его из своей груди и выкинуть. Нет, отдать в руки того, кто уже давно владеет этим сердцем.       На щеках вновь влага ощущается, с прокушенной губы медленно стекает капля алого, а в мыслях, в душе, в сердце, на устах одно лишь имя, одна лишь просьба, одна лишь вера. — Умоляю, вернись живым…