Ваше Высочество

      Тошнотворный запах крови забивается в нос, заставляет желудок скручиваться в узел и подступать к горлу ком. Хочется вывернуть наружу все свои внутренности, но мужчина сдерживается. Уши закладывает громким лязгом метала, из-за этого их хочется чем-то заткнуть, чтобы не слышать всего этого. Этот звук смешивается с ужасающими криками боли, звериными рыками и хлюпаньем крови во рту. Хочется всё это прекратить, но в собственных руках покрытый чужой кровью меч с силой вспаривает мягкую плоть человека напротив. Врага. И его ничуть не жалко. Мимо, со свистом пролетает горючая стрела, и мужчина чудом успевает от неё увернутся, с противным чавкающим звуком вынимая меч из тела уже трупа и тут же вонзает его в нападавшего. Предплечье адски печёт, и мужчина чувствует, как его собственная кровь пропитывает рукав плотной рубашки. Бок прошибает острой болью, заставляя сдавленно зашипеть, и вот уже ранивший его валяется у ног мужчины, захлёбываясь собственной кровью.       Боль во всём теле — хочется избавиться от неё. Собственная кровь во рту — хочется сплюнуть её, но она всё равно бы заполняла его, размазываясь алым по разбитым губам, и марала бы и так весь в крови воротник рубахи. Душащее чувство в груди — хочется выскрести его собственными ногтями, чтобы не душило, чтобы не разрывало на части, чтобы не заполняло все мысли. Хочется проснуться от этого затянувшегося аж на двадцать три адских дней, почти месяц, кошмара и очутится относительно дома. Чтобы без криков боли, затапливающих сознание, но не трогающие душу. Чтобы без противно отдающегося в ушах звона мечей, свиста стрел возле самого лица, из-за одной такой у мужчины теперь хоть и маленький шрам на левой щеке. Чтобы без чавкающего звука, из-за которого хочется вывернуть все внутренности наружу, когда остриё меча раз за разом, вспаривает, разрывает, вонзается в горячую плоть, что быстро остывает под его ногами. Чтобы развидеть ту ужасную, омерзительную картину — устеленная земля из трупов врагов и своих людей, что были преданны ему до последнего своего вздоха. Чтобы никогда не слышать хриплого сдавленного стона боли, вырвавшегося из испачканных кровью губ Юнги, что кинулся на его защиту, попадая при этом сам под удар. Чтобы никогда не видеть покрытое кровью его же и чужой лицо Намджуна, что был сильно ранен, еле меч в пораненной руке держал, но готов сражаться до самого конца, до смерти, защищая его.       Чтобы никогда не видеть… Полные теплоты светло-карие глаза, что в последний раз блеснули нежностью, прежде чем навсегда застыть, застекленеть; добродушную алую улыбку, застывшую навеки на пухлых губах; и никогда не слышать хлюпающее, из-за наполняющей рот крови, обрывистое «береги себя и своих близких, Чонгук-а, слушай своё сердце» — последние слова. Минхёк отдал свою жизнь, закрыв собственной спиной Чонгука, приняв смертельный удар на себя. Чонгук больше всего хочет стереть из памяти момент опадающего на землю мёртвого Минхёка, которого Чонгук прижимал к себе до последнего, пока над его головой со свистом пролетали стрелы, мечи с лязгом отбивались от них, а на щеках кровь перемешивалась со слезами. Все посторонние звуки отошли на второй план, а сознание разрывало криком боли и отчаянья, в сердце тлилось неверие и надежда на совершенно другой исход. Но тогда Юнги с силой оттащил его от мёртвого тела их общего близкого друга и встрепенул за плечи, кое-как приводя в чувства. В тот день от рук Чона умерло очень много тех, кто был виновен в смерти близкого его человека.       На покрытом разводами чужой крови лице расползается победная ухмылка — оскал, а лезвие меча ещё ближе придвигается к жилистой шее оцепеневшей мрази, что смотрит на правителя великого Чосона загнанным взглядом, в котором плещется страх за свою жалкую жизнь и мольба о пощаде. У Чонгука совершенно другие замыслы. Он, с не скрываемым животным удовольствием, надавливает меч сильнее, и с безумством в кофейных глазах наблюдает, как алая струя крови скатывается по жилистой шеи и по его мечу, смешиваясь с кровью всех тех, что холодными трупами укрывают поле боя. Мунджин смотрит загнанно на совершенно не выражающее каких либо эмоций лицо короля, губами разбитыми в кровь шевелит, молится, наверное, и вырваться пытается, вот только грубая верёвка сильнее впивается в кожу запястий и тот затихает, стоит только Чону взглянуть прямо в его глаза. Ярость, злость, жажда мести, жажда увидеть его смерть от собственных рук. Пламя самого Ада, сжигающее всё на своём пути. Смерть. Комок страха подступает к горлу Се и тот бегающим взглядом озирается вокруг. Почти вся земля укрыта трупами, во многих из них торчат стрелы, многие из них почти что сожжены дотла от горящих стрел, мало кто ещё мог выжить, указав бы им помощь, но помогать им никто не собирается. Ведь то люди Мунджина. Взгляд приобретает ещё больше обречённости, когда мужчина возвращает его на правителя. Тот в его сторону даже не смотрит, его взгляд устремлён куда-то далеко в небо.       Спутанные, покрытые грязью и кое-где засохшей кровью чёрные волосы слегка треплет прохладный ветер, он обдувает и застывшее безэмоциональной маской лицо, высушивая на нём разводы крови, он забирается и под распахнутую, перепачканную и кое-где разорванную когда-то тёмно-зелёного цвета рубашку. Уже неделя, как начался октябрь, и знатно похолодало, но не настолько сильно. Пустой взгляд прочерчивает путь за медленно падающим с дерева пожелтевшим листочком, а с губ срывается усталый выдох. Двадцать дней они сражались, двадцать дней не прекращалась эта кровавая война, двадцать дней его войско преданно сражалось за его жизнь, но в живых осталось меньше половины. Враги полегли все, кроме своего предводителя, который загнанно пронзает его взглядом и Чонгук морщится, кидая на израненного мужчину презренный взгляд. — В кандалы его и в клетку. С ним я разберусь чуть позже. Смотрите, чтобы не подох, он мне нужен живым, – лицо у Чона всё такое же безэмоциональное, а меч убирается в ножны отточенным движением.       Стоящие по обе стороны от оскалившегося от таких слов Мунджина двое солдат, тут же грубо хватают его за плечи, вздёргивая с колен, и волокут в сторону специальных клеток для пленных. Чонгук устало прикрывает глаза, подставляя лицо ветру и даже не вздрагивает, когда ему на плечо ложится широкая ладонь, чуть сжимая. Чонгук прекрасно знает, что Намджун хочет сказать, но молчит, поэтому медленно раскрывает глаза, ещё с пару секунд наблюдая за серыми тучами на небе и поворачивается к старшему за его спиной. Вид у Кима херовый. Лицо в грязи и в крови, волосы ещё в худшем состоянии, чем у Гука, одежда не лучше, а состояние — на тонкой грани между жизнью и смертью. Но Нам даже слушать не захотел бы, если Чонгук приказал ему отправиться на больничную койку и «подлатать» себя, ведь полученные раны у него серьёзные, особенно та, что на боку и спине. Но Намджун сейчас рядом, смотрит внимательно, но ничего не говорит, лишь сжимает пальцами чужое плечо и старается не шипеть от боли, ведь сил почти нет, а рана на боку, кажись, вновь кровоточит, пропитывая его тряпьё, не иначе, ведь это уже не одежда, некрасивыми пятнами крови. Но Намджун молчит, а Чонгук всё понимает без слов.       Да, они выиграли эту войну. Да, они остались победителями и многие живы, но… Но в живых нет близкого человека, негласного старшего брата, которых у Чонгука ещё двое: Намджун, что смотрит понимающе, находится рядом, не давая вырваться наружу всему тому, что так упорно сдерживается; и Юнги, что сейчас борется за собственную жизнь в палатке Чонгука, пребывая без сознания уже почти четвёртый день. Рана, что он получил, подставившись под меч, вместо Гука, оказалась куда серьёзнее, куда глубже, куда опаснее… Чонгук понимает, что умерших уже не вернуть, понимает, что нужно жить дальше. Но Минхёк был для него слишком дорог, они знали друг друга шесть долгих лет и всё это время Хёк был рядом, помогал, спасал его, Чонгука, жизнь, улыбался добродушно и совсем фигово шутил, после смеясь громче всех со своей же шутки. Минхёк был братом. Теперь его тело покоится в самолично вырытой Чонгуком могиле под осыпающейся небольшой сакурой. Старший любил это дерево, ведь цветы у него нежно-розового оттенка — его любимого. Чонгук это помнит прекрасно, а потому и похоронил Ким Минхёка именно под этим деревом. В тот момент в груди что-то оборвалось, а теперь вот земля усыпана телами врагов, что убили его хёна, а в клетке заперт их главарь. Чонгук отомстил за хёна, за его смерть и боль. На душе чуточку стало легче, сердце больше не сжимается до такой степени, что перекрывает доступ к кислороду. — Хён пожалуйста, объяви всем, что у нас пять дней на то, чтобы отдохнуть и набраться сил, а после мы возвращаемся. Я хочу как можно скорее вернутся домой, – с губ срывается вновь усталый вздох, а взгляд теплее, когда Чон смотрит на слегка улыбающегося старшего, – И иди отдыхай, хён, чтобы я видел тебя эти пять дней, лежащим на футоне в своей палатке. Это приказ, понял? – взгляд серьёзный, но в голосе слышатся нотки смеха, когда лицо Кима искривляется в мученической гримасе. — Слушаюсь и повинуюсь, Ваше Высочество. Позвольте мне покинуть Вас, ведь мой желудок уже очень давно и громко просит закинуть в него что-то съестное, а тело просит выпить, – Нам слегка склоняется в шутку и улыбается с озорством, наблюдая закатанные глаза младшего и смеётся в голос с его «чтобы напился мне сегодня в хлам и проспал дней с пять не меньше», а после удаляется, прихрамывая на правую ногу, в свою палатку.       Чонгук в последний раз смотрит на небо, оглядывает военный лагерь, где то тут, то там раскидались его воины: кто-то уплетает за обе щеки приготовленную евнухами еду, кто-то с болевым шипением «латает» себя, около палаток, кто-то пьёт с остальными, а кто-то спит, развалившись прям на земле. Облегчение и пустота смешиваются воедино и приносят некий диссонанс, поэтому Чон быстрым шагом направляется в свою палатку, что дальше остальных. Поэтому в этот вечер, переходящий в ночь напьётся не только Намджун.

***

      Испуганный вскрик глушится в тут же закрывшей рот ладони, а открытую шею холодит остриё клинка, крепко сжатого пальцами. Алкоголь вмиг выветрился из организма, стоило Гуку услышать какое-то копошение совсем рядом, реакция была молниеносной, а движения — чёткими. Чон крепче прижимает ладонь к чужому рту и наклоняется ближе к незнакомцу, имеющему наглость пробраться в его палатку. На смертнике одет чёрный плащ из плотной ткани, что достаёт тому почти что до лодыжек и укрывает под глубоким капюшоном лицо. Чон насторожено обходит того и встаёт перед ним, всё так же крепко держа всегда держащий рядом с собой клинок, убрав руку со рта. Вздёрнув свободную руку вверх, мужчина резко сдёргивает капюшон с головы незнакомца и отшатывается назад. Из ослабевших пальцев на землю выпадает клинок, сверкнув в пламени нескольких зажженных свечей, стоящих на посменном столе. Эмоции на лице Гука сменяются одна за другой, из-за чего стоящий перед ним парень легко улыбается, качая головой. Раздражение всё же застывает на лице Чонгука и тот хмурится, наклоняется, чтобы подобрать выпавший кинжал и спрятать того обратно за пояс. — Что ты здесь делаешь? – стараясь звучать безучастно, Чонгук мельком смотрит на тяжело дышащего Юнги, что лежит на футоне в другом конце палатке и настораживается, когда мужчина делает шаги к нему. — Не хочешь хотя бы поздороваться со мной или настолько ненавидишь, что даже и этого не сделаешь? – в голосе нотки обиды и Чонгуку хочется от этого истерично засмеяться, но мужчина напротив выглядит и впрямь обиженным, как ребёнок малолетний, чуть ли не губы надувает.       Чонгук не хочет смотреть на человека перед собой. Больно. Обидно. Давно позабыто и спрятано под семью замками. То, что не хочется ворошить. Но парень даже не собирается уходить, смотрит выжидающе на хмурого и серьёзного Чонгука и нервными движениями поправляет свой плащ, укрывающий тёмно-синюю рубашку и такие же широкие штаны из тонкого шёлка. Это выглядит непривычно, но этому парню безумно идёт. С такими доводами Чонгук соглашается через силу, а может в нём всё же играет не до конца выветрившийся алкоголь. Коротко выдохнув, Чон резво разворачивается и в пару шагов доходит до низкого столика, подхватывает кувшин за горлышко и жадно припадает к тому губами, делая несколько больших глотков обжигающего горло алкоголя. Жидкость плавно растекается в полупустом желудке, в который Гук пару часов назад закинул пару ложек риса, и разносит по телу приятное тепло. От звонкого стука керамики об дерево, стоящий всё это время позади мужчина вздрагивает и переводит до сели блуждающий интересующий взгляд на повернувшегося к нему Гука. — Чего ты хочешь, Хосок? – с усталостью, нежели с всё ещё присущим раздражением интересуется Чон, потирая пальцами ноющие виски. — Помочь, – просто отвечает Хо, как ни в чём не бывало пожимая плечами и зачёсывает пальцами назад ярко-красные волосы, цвет которых Гука уже давно перестал удивлять, – Я серьёзно. Юнги нужна помощь, врача у вас нет, а я способен вылечить его, – обеспокоенный взгляд падает на исхудавшее, покрытое испаренной и множеством шрамов побледневшее тело Мина, дыхание которого почти не слышно, но оно тяжёлое. — Своими методами? – усмехается Гук, проследив за взглядом Хо и поджимает губы от следующих слов старшего. — Да, своими методами. Ведь другого выхода нет. А я не хочу, чтобы близкий и мне и тебе человек умер вот так вот. Юнги не достоин вот такой вот смерти. И раз ты ничего не предпринимаешь, то это сделаю я и вытащу его хоть с того света, но заставлю прожить его ещё очень долго. И мне абсолютно всё равно, что ты ненавидишь такие «мои методы», но другого выхода я не вижу, согласен ты с этим или нет, – Хосок хмурится и голос его приобретает укоризненные нотки, на что Чонгук прячет взгляд за спадающей чёлкой и отворачивается, вновь подхватывая кувшин.       Он опустошает его почти до конца и вновь со стуком ставит обратно. Взгляд мечется между лежащим без сознания Юнги и укоризненно выжидающе смотрящим на него Хосоком, готовым в любую минуту оттолкнуть не соглашающего на помощь Гука и всё же сделать то, что хочет — спасти Юнги, он всё же ему жизнью обязан. Но Чонгук не противится, не говорит ничего из того, что ожидал Хосок. Чонгук поворачивается к нему как-то нервно, всё так же прячет мечущийся взгляд под чёлкой и говорит то, что заставляет Хо впасть в ступор и расцвести на его губах улыбку. — Спаси его, Хосок, – слова звучат гулко, а взгляд умоляющий, брошенный в последнюю секунду, прежде чем Гук быстро покидает свою палатку, выходя на свежий воздух, вздымая взгляд в чёрное небо.       Хосок провожает младшего тёплым взглядом, а после в секунду оказывается возле лежащего Юнги. Подрагивающие пальцы плавно очерчивают острые скулы, спускаются на подбородок и доходят до потресканных сухих губ. Рука одёргивается, а плащ с шелестом спадает с плеч. Хосок рукава своей рубашки закатывает по локти и нервным движением откидывает чёлку обратно. Тревожное чувство мужчина пытается подавить, сердце своё, бешено колотящееся в беспокойстве, успокоить, и с силой заставляет руки перестать дрожать. Он вытянет Юнги хоть с того света и это были не пустые слова. Юнги сердцу всё ещё дорог, хоть эти бережно хранящиеся чувства Хосок пытается скрыть, утаить, запрятать ещё глубже, чтобы никто не узнал, не понял, не заметил этих хрупких нежных чувств к одному чёрствому, но со сладкой улыбкой блондину. Искрящееся фиолетово-оранжевым свечение обволакивает ладони Хосока, в глазах его искры фиолетовые плещут, а по телу пробегает знакомая, приятно щекочущая, волна мурашек.       Медленно и осторожно Хосок прислоняет ладони к почти незаметно вздымающейся груди и прикрывает глаза всего на миг. В следующую секунду и так разорванная рубашка Мина разрывается окончательно, а её остатки летят куда-то в сторону. Взгляд на пару мгновений застывает на бледной коже, покрытой мелкими и не очень рубцами, шрамами, грудная клетка и правое плечо неумело перевязаны белой тряпкой, которая уже изрядно окрасилась в алый цвет чуть ниже рёбер. Эта тряпка исчезает в мгновение, а Хосок тут же прижимает ладони к кровоточащей глубокой ране. Его руки обволакивает всё та же фиолетово-оранжевая дымка, кончики волос начинают искрится золотом, а глаза полностью становятся фиолетовыми с золотистым окроплением, с губ быстро начинают слетать слова заклятия на латыни. Тело Юнги полностью обволакивается этой дымкой, что искрится, светится, проникает в рану и та в мгновение ока затягивается, оставляя после себя лишь маленький белый шрам.       Свечение исчезает и Хосок чуть ли не валится на пол, тяжело дыша. Его руки мелко подрагивают, а на лбу проступила испарина. Это было легко, но отняло слишком много сил, ведь рана была почти что смертельной, а Юнги — мёртв. Но сейчас ему абсолютно ничего не грозит, он в стабильном состоянии, но ему нужен отдых и крепкий сон. Хосоку срочно нужно выпить и отвести взгляд от манящей белоснежной кожи, от худого тела и от знакомого до последней чёрточки лица. На Мине тут же появляется новая чистая чёрная рубашка, а Хо вливает в себя остатки рисового вина из оставленного на столике кувшина. Он сделал то, что должен, теперь ему нужно уходить, всё равно ему здесь никто не рад.       Зайдя в палатку, Гук застаёт лишь рассеивающеюся фиолетовую дымку, а слова благодарности звучат слишком громко в полной тишине.

***

      На следующее день Юнги просыпается с сильным желанием зарезать себя своим же мечом. Тело болит так, что ощущение будто по нём пробежался табун коней, в глаза засыпали тонну песка и он проглотил репейник. Но как ни странно, той смертельной раны под рёбрами не обнаруживает, как и всех остальных. На их местах тонкие белые почти незаметные шрамики. И Юнги всё понимает по виноватой улыбке вошедшего в палатку Чонгука, что подходит ближе и ставит на столик поднос со скудным обедом. Они обедают молча, под конец к ним заходит и отдохнувший Намджун с сияющей улыбкой и недоумением во взгляде и чуть ли не раздевается, возбуждённо рассказывая, что все его раны исчезли и остались только почти незаметные шрамы и чувствует он себя прелестно. Мин такому состоянию друга даже завидует и кидает в него кусок сладкой булочки, чтобы тот остановился, а то уже схватился за свою рубашку. У Чонгука тоже все ранения исчезли, как будто их и не было и вновь у него мелькают слова благодарности в мыслях за здоровых друзей и целый ящик лекарств в углу палатки. Может, Чонгук в кое-чём не прав. Но думать об этом и о происшествии десятилетней давности ему совершенно не хочется. Он мягко улыбается всё никак не успокаивающемуся Намджуну и тянется за принесенным на подносе кувшином, наливая в пиалки друзей любимое рисовое вино и предлагает выпить. С ним никто не спорит.       Вечером, когда все их люди более менее пришли в себя, подлечились «чудо лекарством» из ящичка, Чонгук решает устроить огромную пьянку в честь их победы и с благодарностью во взгляде и улыбке лично наливает каждому присутствующему вино в их кружки. Этот вечер растягивается на долгую ночь и все вырубаются под утро. Было шумно, громко и… Мирно, спокойно. Но Чонгук никак не мог расслабиться, его терзали давящие мысли, что ни разу не покидали его голову за эти адских двадцать три дня. Когда все поснули или разошлись по палаткам, Чонгук подхватывает со своего с Юнги и Намджуна стола кувшин и тихо покидает приделы лагеря. Он бездумно бредёт вперёд, изредка прикладываясь губами к горлышку, и смотрит вверх. Вверху небо чёрное раскинулось, на нём миллиарды огоньков сияют, влекут к себе, а полная луна освещает путь. Волосы развеваются поднявшимся ветром и под распахнутую слегка рубашку пробираются его холодные языки, заставляя ёжится и всё чаще заливать в себя обжигающий напиток.       Он останавливается лишь тогда, когда доходит до обрыва, чуть не сваливаясь вниз на острые скалы из-за своей задумчивости. Он поднимает усталый взгляд высь и не может не отметить, что красиво. Рассвет очень красивый. Небо постепенно окрашивается в пастельно-розовые, персиковые и алые тона, огромный золотой диск плавно поднимается из-за верхушек деревьев и гор, освещая всё вокруг. Чонгук допивает до последней капли вино и выбрасывает пустую посудину вниз в те самые острые скалы. Его слегка шатает из-за выпитого слишком много алкоголя, и он рывком садится на землю, опираясь руками позади себя. Мысли роем мелькают в голове, но не за одну из них Чон так и не цепляется. Вот только мысль, что встретив рассвет вместе, было бы куда прекрасней прочно застревает в его голове и в сердце.       Под рубашкой, прям возле сердца всё ещё находится тот блокнот, где всё. Где то, что перевернуло его жизнь, где то, что заставило сердце, чуть ли не выпрыгнуть из груди. Где то, из-за чего Чонгук так яростно хочет вернуться обратно. Вернее не то, а тот. Из-за Тэхёна Чонгук не желает оставаться тут и на день больше. Но его люди вымотанные долгой и изнуряющей битвой, им нужен отдых и Чонгук, как их правитель, не в праве лишить их этого. Поэтому он бережно вынимает блокнот и вновь, в которую сотню раз, пересматривает каждую страницу, вчитывается в каждое слово, написанное красивым почерком, всматривается в каждую чёрточку его портретов, что безупречно прекрасны и улыбается нежно, чувствуя разливающееся в груди тепло. Он обязательно вернётся и отдаст этот блокнот его законному владельцу, прося у того прощение за все страдания и причинённую боль. Прося остаться с ним рядом.       Спустя день Чонгук лично пытает Мунджина, привязанного к стулу пыток, лично выбивает из него всю информацию о предателях и крысах, что захотели лёгкой власти. Правда, ничего у него не получается, но стоит ему привести маленькую напуганную и заплаканную девчушку, как Се тут же сдаётся, моля не трогать его дочь. Чонгук и не собирался трогать или как-то причинять вред напуганному ребёнку, ему просто нужно было надавить на её нерадивого отца. И это у него блистательно вышло, теперь у Чонгука имеется полная информация обо всех предателях, кто причастен ко всему случившемуся и несколько очень важных книг, где записаны каждая из сделок совершённых ими. Мунджина Чонгук отпускает, как и его дочь, на следующий же день, вот только Чонгук предательство не прощает. Смертники говорить не умеют, видеть и слышать. Но Чонгук знает и то, что те, у кого нет языка, кто слеп и глухой тоже этого не могут делать. Лишать ребёнка отца, даже такого, Чонгук не намерен был, поэтому слегка урезал его возможности нормального существования.       Спустя ещё два дня они, собрав все вещи, выезжают на конях обратно домой. Чонгук едет первым, по обе его стороны, чуть сзади гордо скачут Юнги и Намджун, что, как и их друг безумно рады, что скоро будут дома. Намджун просто рад, а Юнги соскучился по одному рыжеволосому чуду, с которым даже не попрощался, из-за чего совесть грызёт. А Чонгук желает увидеть, обнять лишь одного, сказать ему полное вины и раскаянья «прости» и сказать три самых важных слова, что чувствами бушевали в его сердце, но никогда не были озвучены. Чонгук окрылённый победой и скорым возвращением домой, что совершенно потерял бдительность. Но когда совсем рядом с ним с визгом пролетает стрела, а сзади слышится короткий стон боли и грохот упавшего с коня солдата, Чонгук вмиг приходит в себя. Он обнажает меч и пристально всматривается в густой лес, что окружает их.       Он не успевает ничего понять, ничего сделать, никак среагировать. Где-то за пределами его сознания до него доносится испуганный выкрик Юнги, но уже поздно. В грудь Чонгука взрезается остриё стрелы, прямо в сердце. Перед глазами резко начинает темнеть, тело слабеет, а меч выпадает из ослабевших пальцев. Чонгук ощущает, как под рубашкой растекается что-то горячее и стекает вниз, до него, словно через толщу воды доносится испуганные и болезненные крики, свист пролетаемых стрел и лязг мечей.       Тошнотворный запах крови забивается в нос, заставляет желудок скручиваться в узел и подступать к горлу ком. Хочется вывернуть наружу все свои внутренности, но он не в силах. Уши закладывает громким лязгом метала, из-за этого их хочется чем-то заткнуть, чтобы не слышать всего этого. Этот звук смешивается с ужасающими криками боли, звериными рыками и хлюпаньем крови во рту. Хочется всё это прекратить, но он грузно падает с коня на землю. Перед глазами расплывается красное марево, а после наступает поглощающая темнота. Чонгук не может ничего сделать. Уже не может. И в последний миг он жалеет лишь об одном — что не сказал Тэхёну, насколько сильно он его любит.