Радость после смерти

      Когда я возвращаюсь с очередного скучного поручения, перед самым входом в личный кабинет раздаётся громкий дребезг. Первая мысль — корги снова попыталась тянуть за штору, вторая — кому-то вздумалось хозяйничать без меня. И в обоих из ситуаций мне явно следует поспешить.       Насторожившись, придерживаю руку наготове, чтобы успеть вовремя схватить оружие, другой же открываю дверь и вижу довольно забавную картину. Правда, таковой она является от силы несколько секунд, постепенно вынуждая кровь в жилах бурлить от возмущения. «Лучше бы это была Люми».       — Что за хуйня здесь происходит? — ледяная ярость рвётся из груди, пальцы со всей силы сжимают рукоять. — Кто разрешал тебе сюда заходить, тем более в моё отсутствие?       Громкий стук латных сапог словно следует ритму, отбиваемому пульсирующей в голове кровью. От чётко выражаемого на лице недовольства проступают уже давно привычные складки: они словно обнимают нос подобно пышным юбкам. От переполняющих эмоций широко раскрываю глаза и уничтожающе смотрю на вторгшийся в обитель нежелательный объект.       — Мама не учила, что чужие вещи трогать — себе дороже?! — ледяной хваткой цепляюсь девчонке за горло и поднимаю её над полом, вынуждая корчиться от исчезающего кислорода. Воздух в комнате постепенно охлаждается, а волосы покрываются еле заметным инеем. — Или возомнила себе, что я слишком добрая? Хм, да, определённо. Ведь нужно было выслать тебя подальше — в Транквиллион к отрекшимся. Может, чего путного из тебя слепили бы? Или бросили драться с оставшейся нежитью.       Хризолитовые глаза испуганно таращатся, а аккуратные тонкие пальцы умоляюще тянут, гладят, царапают и хлопают по латному доспеху. Когда эльфийка случайно касается моих волос на макушке, отшвыриваю тело в стену рядом с дверным проёмом. Помимо удара слышится нечленораздельный глоток воздуха, смешанный с криком боли.       — Чтобы я тебя больше никогда рядом не видела, — произношу с расстановкой, стягивая с рук перчатки. — Ясно?! Вон!       Эльфийка заходится кашлем и медленно, неуклюже поднимается, опираясь о стену.       — Живо!       «Съебись уже…» — бью кулаком об стол, находя последние капли самообладания, и молча жду, пока останусь в покое. Попутно стаскиваю с ног тяжёлые ботинки. Кашель, перемежавшийся с поспешным стуком маленьких каблучков, гулко раздаётся эхом по коридору. Захлопываю дверь и поворачиваю замок, ощущая, как глаза неприятно щиплет, тру пальцами переносицу.       Окидываю взглядом место, в котором похозяйничала подчинённая: перед резным шкафом, полнящимся различными бессмысленными документами, валяется разбитая шкатулка. Листы, часть из которых порвана, разлетелись по комнате.       — Бля-я-ять… — тяжело выдыхаю и чувствую, как хрипит горло, а в груди будто что-то вибрирует. Поднимаю один из листков с пола. — Откуда она узнала об этом?       Падаю на кровать и смотрю в потолок, недолго думая, вытягиваю перед лицом одно из когда-то спрятанных в шкатулке писем.       «Я лишь хочу сказать, что столько непонятной херни ерунды испытываю. Ведь знаешь эту нелепицу, сказанную кем-то… Что бабочек сожрал горсть и вот они «летают» в животе, даря неописуемое ощущение? Не подумала бы, что скажу такую дурость, но это — самое подходящее описание отношения к тебе, Веснушки. Твоя счастливая улыбка одновременно заставляет внутри всё сжиматься, но дарит непонятное тепло. Чувствую себя ребёнком».       — Эта мелкая назойливая муха… — вымученно тяну вслух и бью кулаком о стену за головой, слегка сжимая челюсти. — И почему мне вечно в подчинённые достаются какие-то полные идиотки? То одна, то вторая! Даже отнести товар заказчику в таверну не могут без приключений на свои задницы! Им мозги вышибают перед входом в мой кабинет?.. Надо собрать всё.       Лениво поднимаюсь, задевая пяткой припрятанную когда-то под кроватью бутылку. В голове просыпается гениальная идея устроить себе читальный вечер в компании приятного пойла. Живо сметаю с пола раскиданные листы, стопкой кладу на стол и чуть поодаль ставлю несчастную шкатулку, а рядом — бутылку, звонко ударяя той об узорчатую чашку. Пододвигаю к столу обшарпанное кресло и плюхаюсь задом в мягкое сидение, гордо закидываю ноги на стол, выдёргиваю пробку зубами, отхлёбываю обжигающее «топливо» и начинаю изучать собственные каракули.       «Безумство — хотеть касаться тебя, трепать по волосам и прижимать к себе. Каждый вечер проводить в тепле заката, тёплых ветров Лесов Вечной Песни и тебя. Гладить подушечками пальцев аккуратные губы, перебирать каждую веснушку и целовать глаза, потому что пушистые ресницы так сильно притягивают внимание. Мои руки так дебильно дрожат от этого, как будто я первый раз держу в руках меч и вынуждена драться с огром».       — Ха, а ведь всё-таки немного мозгов в этой коробке осталось, раз уж не отнесла это ей, — слабо бью себя кулаком по макушке, будто проверяя звук. Затем, ударяю пальцами по тёмному стеклу бутылки, звон от которой начинает резать уши.       «Я раньше любила цветы: тысячи странных и неуместных для паладина знаний из книжек роились в голове как крысы в Подгороде. После смерти нихрена не осталось, но в некоторых из видов я нахожу тебя — чудесную и окутывающую каким-то завораживающим теплом… И себя — увядающую рядом с сухими, опадающими лепестками. Так паршиво ощущать это всё: прелесть и мерзость одновременно. Ты позволяешь забыть о плохом».       Зубы неприятно ломит, а в груди поднимается давящее, переходящее в разрушение, чувство. Брови снова сползаются к переносице, глаза щиплет, из-за чего я опять тру пальцами уголки. В голове медленно просыпаются старательно загнанные когда-то кретинические мысли о том, как сильно я отравляю жизнь Веснушкам. А особенно — о том, что произойдёт, если решусь отдать эту коробку.       Чем дальше — тем активнее заливаю внутрь алкоголь. После пары-другой писем, начинаю царапать ногтями подлокотник, вжимать пальцы в горлышко бутылки, пока оно окончательно не хрустнет, впившись осколками в кожу. Закусываю губу, чтобы сдержать крик. Из глаз всё-таки выбираются слезинки и каждым своим движением надламывают меня.       — Блять! — яростно ударяю пяткой о стол, которая тут же отдаёт жуткой ноющей болью. Кривлю лицо, сминая последнее письмо в комок, а затем бью калеченой ладонью о кресло. — Твою мать!       Сжимаю веки до искр в глазах, пока тело пытается привыкнуть к агонии. Стекающая кровь жадно щекочет кожу и нервы. Я медленно встаю с места, бездумно скидывая остатки бутылки на пол, дно которой тут же очерчивает полукруг. Пинаю их в сторону, старательно очищая пальцы ног от осколков. Мир предательски накренился перед глазами, из-за чего я вынужденно резко хватаюсь за край высокой спинки кресла — не хватало ещё по пьяни завалиться мордой прямо в раздробленное стекло.       «Труп. Безмозглый вонючий отвратительный труп», — пульсация в голове давит с чудовищной силой.       — Если той любознательной дуре так хочется влезть в мою жизнь, я с радостью засуну ей руку в рот и вырву её мерзкий язык, а затем оближу со словами «это мой искренний страстный поцелуй, о прекрасная!», — бормочу безумная под нос, то и дело сжимая-разжимая кровоточащую ладонь. Взгляд отчаянно пытается сфокусироваться на собственных ногах, но тщетно.       Вдыхаю полную грудь воздуха и яростно кричу, заглушая не только внешние звуки, но и собственные голоса в голове.       «Мне не место рядом с ней… Я давно должна была сдохнуть… Никто не захочет отношений с трупом», — мучительно вою, слабо ударяясь лбом о шкаф, снова срываюсь:       — Я должна сдохнуть! Лежать и разлагаться! — после каждого слова раздавался чёткий удар ногой о дерево. Разум кажется окончательно заплывшим, не цепляющимся ни за что, кроме пожирающих мыслей.       — Ваф! — кроткий, осторожный лай постепенно перерастает в нечто большее и частое. — Ваф-ваф!       Голова раскалывается на части.       «Люми..?» — отхожу от невиноватого шкафа и бросаю взгляд на комнату, но так и не нахожу малышку. — Люми! Где ты?       После очередного робкого «тявканья» от собаки, я всё-таки опускаюсь на четвереньки.       «Н-да, великий разум — назвать собаку её именем. Теперь ещё и ползай тут, ищи… То ли я совсем уже в глаза ебусь…», — жадно сглатываю подступивший к горлу тошнотворный ком, активнее вдыхаю полные лёгкие.       Когда отчаяние начало давать о себе знать, и фразы стали противно тянуться, лай усилился. Повернувшись в направлении звука, наконец отыскала несчастную собаку, подсела к ней рядом и утянула одной рукой на колени:       — Хуёвая у тебя хозяйка, однако. Даже не побеспокоилась, ещё и разоралась, свинарник устроила орочий. Корги как-то осуждающе пролаяла в ответ, и я не смогла сдержать улыбки. Стоило поддаться глупому желанию прижать собаку к груди, как та вознаградила меня, лизнув в нос.       «Удивила так удивила», — подтягиваю ближе и прижимаюсь кончиком носа. Произношу тихо, вкладывая в ничтожную фразу всё. — Удивительно, что кто-то согласен лизать это лицо. И тебя даже не испугала моя помойная вонь!.. Спасибо.