Радость после смерти

      — Родители? — я мельком глянула на Люминату, хмыкнула, а затем залезла на борт главного фонтана луносветской площади. Опершись руками о край, чуть касаясь пальцами тёплой, видимо, нагревшейся на солнце, воды, продолжила. — Ну, давай подумаем.       Я прикрываю глаза и запрокидываю голову, подставляя лицо лёгких порывам ветра. Ощущение того, как присаживаются рядом, невольно заставляет улыбнуться.       — Когда мы пришли в Оргриммар с докладом Вождю, был один из наших, эльфов, который провёл опрос о «семье». Ко мне потом так и не подошли, — собранные в хвост волосы немного колышутся, ресницы треплют слабые порывы. — Когда приехала сюда за компанию с товарищами, домой забрела. Но вот только не было его: «уже давно как все померли».       Не глядя, касаюсь пальцев эльфийки и проглаживаю большим, улыбаюсь уголками губ. Почему-то всегда хочется как можно чётче ответить на возникающие в этой светлой голове вопросы, чтобы не возникало лишних — дополнительных. И вот, меня беспокойно берут под локоть, будто обнимая руку, из-за чего поворачиваю голову и смотрю в зелёные глаза, слегка пылающие, но очень милые.       — После этого я даже и вспоминать перестала, если честно. Плелась дальше, как и обычно. «Отец» создаёт образ Солнечного Колодца и этих петушиных шлемов на голове, наплечников, — сгибаю свободную руку в показательном жесте, названном кем-то «крылышком». — Он был высоким. Очень высоким, даже когда я была подростком. Как будто рос вместе со мной, не хотел, чтобы я поспевала.       Усмехаюсь как-то дурацки горько, но вовремя замечаю за собой скрытую грусть, хмурюсь в попытке отвлечения, но лишь ощущаю, как брови снова расслабляются.       — Я и не ждала его живого. А вот, что мамы нет, это уже удивительно. Пухлая была женщина, знаешь, но вроде пирогов не пекла. С волосами, как у меня живой, — осматриваюсь поблизости, в надежде найти нужный оттенок. — Вот такой цвет точно! Она вроде торговала чем-то, из-за чего постоянно на рынке торчала, а я дома либо одна, либо с папой. Больше, конечно, учиться потом пришлось, и мать совсем на второй, а то и третий план отошла. Но я любила её…       Я сделала глубокий вдох, пытаясь загнать острые воспоминания падения Луносвета обратно в тёмные углы сознания. Аккуратные пальцы увереннее взялись за мою ладонь, сжали крепко, на что я молча и расслаблено уставилась. Лёгкое тепло разливается где-то внутри, словно завязываются мелкие бутоны редких цветов. А ведь когда-то мне нравилось с такими созданиями возиться, особенно — с незабудками.       –…улыбку. Я помню её совсем размыто, как пятно пасты на рубашке, но от этого почему-то приятно не меньше. С отцом лишь короткие фрагменты тренировок: как держать кинжал и меч, копьё и, кажется, даже щит. А ещё он был безмерно счастлив и удовлетворён, стоило мне только сказать про паладинство. Как же это похоже на эльфов крови, а? Нужно больше свету! И красно-золотого в латах! Прям омлет с кровью.       Смеюсь глупо, пытаясь избежать шёпота умерших в голове, и бью сапогами о каменную плитку борта. Неловкий смех звучит недолго, и я, в стеснении и молчаливом извинении, отвожу лицо в сторону от девушки. Окружающие же только и делают, что носятся туда-сюда: взять хотя бы этого юного мага, от которого убегает мелкий голем анимы, часть ребят пытается жонглировать факелами, из-за чего отчаянно рычит орк в рыжем платье, восклицает какую-то брань. Жаровни близ кострища притягивают своим светом, позволяют хоть немного успокоиться, но больше всего успокаивает ладонь, гладящая меня по макушке.